Личный кабинет
Человек как воспитатель и воспитуемый

Великий Фет






Афанасий Фет

* * *

Когда читала ты мучительные строки,
Где сердца звучный пыл сиянье льет кругом
И страсти роковой вздымаются потоки,-
Не вспомнила ль о чем?

Я верить не хочу! Когда в степи, как диво,
В полночной темноте безвременно горя,
Вдали перед тобой прозрачно и красиво
Вставала вдруг заря.

И в эту красоту невольно взор тянуло,
В тот величавый блеск за темный весь предел,-
Ужель ничто тебе в то время не шепнуло:
Там человек сгорел!


* * *

Шепот, робкое дыханье.
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,

И заря, заря!..


* * *

Ты отстрадала, я еще страдаю,
Сомнением мне суждено дышать,
И трепещу, и сердцем избегаю
Искать того, чего нельзя понять.

А был рассвет! Я помню, вспоминаю
Язык любви, цветов, ночных лучей.-
Как не цвести всевидящему маю
При отблеске родном таких очей!

Очей тех нет - и мне не страшны гробы,
Завидно мне безмолвие твое,
И, не судя ни тупости, ни злобы,
Скорей, скорей в твое небытие!



* * *

На заре ты ее не буди,
На заре она сладко так спит;
Утро дышит у ней на груди,
Ярко пышет на ямках ланит.

И подушка ее горяча,
И горяч утомительный сон,
И, чернеясь, бегут на плеча
Косы лентой с обеих сторон.

А вчера у окна ввечеру
Долго-долго сидела она
И следила по тучам игру,
Что, скользя, затевала луна.

И чем ярче играла луна,
И чем громче свистал соловей,
Все бледней становилась она,
Сердце билось больней и больней.

Оттого-то на юной груди,
На ланитах так утро горит.
Не буди ж ты ее, не буди...
На заре она сладко так спит!



    18.12.2010 | 11:18
    Борис Бим-Бад Пользователь

    Дорогая ЭлВэ! В обмен:Ты мелькнула, ты предстала,Снова сердце задрожало,Под чарующие звукиТо же счастье, те же муки,Слышу трепетные руки -Ты еще со мной!Час блаженный, час печальный,Час последний, час прощальный,Те же легкие одежды,Ты стоишь, склоняя вежды, -И не нужно мне надежды:Этот час - он мой!Ты руки моей коснулась,Разом сердце встрепенулось;Не туда, в то горе злое,Я несусь в мое былое, -Я на всё, на всё иноеОтпылал, потух!Этой песне чудотворнойТак покорен мир упорный;Пусть же сердце, полно муки,Торжествует час разлуки,И когда загаснут звуки -Разорвется вдруг!


     

    18.12.2010 | 06:39
    Лариса Цурунова Пользователь

    А. Фет***Сияла ночь. Луной был полон сад. ЛежалиЛучи у наших ног в гостиной без огней.Рояль был весь раскрыт, и струны в нём дрожали,Как и сердца у нас за песнею твоей.Ты пела до зари, в слезах изнемогая,Что ты одна - любовь, что нет любви иной,И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,Тебя любить, обнять и плакать над тобой.И много лет прошло, томительных и скучных,И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,Что ты одна - вся жизнь, что ты одна - любовь,Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,А жизни нет конца, и цели нет иной,Как только веровать в рыдающие звуки,Тебя любить, обнять и плакать над тобой!***О, не зови! Страстей твоих так звонок Родной язык.Ему внимать и плакать, как ребёнок, Я так привык!Передо мной дай волю сердцу биться И не лукавь,Я знаю край, где всё, что может сниться, Трепещет въявь.Скажи, не я ль на первые воззванья Страстей в ответИскал блаженств, которым нет названья И меры нет?Что ж? Рухнула с разбега колесница, Хоть цель вдали,И распростерт заносчивый возница, Лежит в пыли.Я это знал - с последним увлеченьем Конец всему;Но самый прах с любовью, с наслажденьем Я обойму.Так предо мной дай волю сердцу биться И не лукавь!Я знаю край, где всё, что может сниться, Трепещет въявь.И не зови - но песню наудачу Любви запой;На первый звук я как дитя заплачу - И за тобой!***Целый мир от красоты,От велика и до мала,И напрасно ищешь тыОтыскать её начало.Что такое день иль векПеред тем, что бесконечно?Хоть не вечен человек,То, что вечно,- человечно.


     

    18.12.2010 | 06:23
    Лариса Цурунова Пользователь

    И опять здравствуйте, Борис Михайлович!А. Жемчужников:Памяти Шеншина-ФетаОн в мире грёзы и мечты,Любя игру лучей и тени,Подметил беглые чертыНеуловимых ощущений,Невоплотимой красоты.И пусть он в старческие летаМенял капризно именаТо публициста, то поэта -Искупят прозу ШеншинаСтихи пленительные Фета. Из трудной, угловато сложившейся жизни, из «оскорблённой и униженной» с детства, вследствие чего - мрачной души, из странной и неприемлемой для многих его современников системы взглядов на творчество / поэзию, из его «непонятностей», бесившей многих, из «расплаты» за свою мечту о дворянстве и благополучии… возникла / родилась лирика, которую определить можно только одним словом - ЧУДО.Никто, пожалуй, из русских поэтов не умел (перефразирую известное)) так «остановить (удержать) мгновение прекрасного», как Фет, … что под силу лишь человеку редкой душевной красоты, внутреннего богатства, незаурядности. Служение Красоте и Любви. И какой бы критике ни подвергался (за сознательный уход от всех / любых так называемых гражданских вопросов; хотя гражданскую позицию имел, но никогда не выражал её в стихах! В прозе - да, но не в поэзии! ), ни строчкой не изменил своим убеждениям. Неизбежно,Страстно, нежноУповать,Без усилийС плеском крылийЗалетатьВ мир стремлений,ПреклоненийИ молитв;Радость чуя,Не хочу яВаших битв.Я очень понимаю Л.Н.Толстого, когда тот говорил, что чем больше знает Фета, тем более его любит и уважает. И за «поэтическую дерзость» в том числе… Как мошки зарёю,Крылатые звуки толпятся; С любимой мечтоюНе хочется сердцу расстаться. Но цвет вдохновеньяПечален средь буднишних терний; Былое стремленьеДалёко, как отблеск вечерний. Но память былогоВсё крадется в сердце тревожно... О, если б без словаСказаться душой было можно!И где бессильной оказывалась логика слова, на помощь приходила музыка слов, в которой он был всесилен.


     

    05.12.2010 | 16:52
    Борис Бим-Бад Пользователь

    Афанасий Фет* * *Как беден наш язык! - Хочу и не могу.-Не передать того ни другу, ни врагу,Что буйствует в груди прозрачною волною.Напрасно вечное томление сердец,И клонит голову маститую мудрецПред этой ложью роковою.Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звукХватает на лету и закрепляет вдругИ темный бред души и трав неясный запах;Так, для безбрежного покинув скудный дол,Летит за облака Юпитера орел,Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах.


     

    05.12.2010 | 16:49
    Борис Бим-Бад Пользователь

    А. Фет и Л. Н. Толстойhttp://fet.ouc.ru/fet-tolstoi.html Лев Николаевич Толстой (1828-1910) и Фет были знакомы без малого сорок лет; более двадцати лет продолжалась между ними переписка. Хорошо сохранившаяся (известны 139 писем Фета и 171 письмо Толстого; находятся в Государственном музее Толстого), она представляет собой один из самых значительных эпистолярных памятников русской литературы. Первым публикатором толстовских писем стал сам Фет, включивший множество их (наряду с письмами Тургенева, Боткина и других литераторов) в книгу "Мои воспоминания". (Письма Толстого к Фету читатель может найти в Полном собрании сочинений Толстого, т. 1-90, М.-Л., 1928-1958.) Первая значительная публикация фетовских писем была осуществлена лишь в 1939 году И. А. Покровской ("Литературное наследство", т. 37-38, кн. II). Для обнародования писем Фета к Толстому - равно как и для изучения их отношений - много сделала С. А. Розанова: ей принадлежит не только наиболее полная на сегодняшний день публикация переписки двух писателей (Л. Н. Толстой. Переписка с русскими писателями, изд. 2-е, дополненное, т. 1-2. М., 1978), но и основательная статья "Лев Толстой и Фет. (История одной дружбы)" ("Русская литература", 1963, Ќ 2). Фет и Толстой познакомились в Петербурге в конце 1855 года. Отношение Толстого (независимого в своих суждениях) к Фету началось прямо с самой высокой точки - уже в письме 1857 года к В. Боткину Толстой писал: "И откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?" Фет в "Моих воспоминаниях" о начальном периоде отношений с Толстым ограничивается лишь следующим замечанием: "...я в то время еще не читал ни одной его строки и даже не слыхал о нем, как о литературном имени... Но с первой минуты я заметил в молодом Толстом невольную оппозицию всему общепринятому в области суждений" {MB, I, с. 106.}. Настоящее сближение между Фетом и Толстым началось с 1858 года: оба они вышли в отставку, Толстой жил в Ясной Поляне, Фет приезжал с женой на лето в Новоселки к Борисовым, и между Новоселками и Ясной Поляной, между Борисовыми, Фетами и Толстыми образовался близкий и дружеский круг общения. В этом кругу появлялся и Тургенев; и если отношение к нему Фета стояло под знаком "фанатического поклонения" и "отчаянных споров", то существо своего общения с Толстым Фет выразил так: "Жгучий интерес взаимного ауканья". "Ау! Дяденька! Ауу! <...> не отзоветесь ничем, когда весна и знаете, что все о вас думают и что я... алкаю вас видеть и слышать" - так окликает своего друга Толстой из Ясной Поляны в мае 1859 года; и во многих письмах Толстого слышится этот зов "дяденьки Фетиньки", которого ему "брюхом хочется видеть". И потому так предвкушает Толстой их встречу и так ярко рисует образ своего желаннейшего собеседника (в письме от 15 февраля 1860 года): "Когда я увижу вас, драгоценный дядюшка, - так мне брюхом иногда хочется подразнить вас, вызвать на закурдялены и посмотреть, как вы, отмочив пулю, открыв челюсти и подобрав язык под зубы, улыбаетесь и думаете: "Вот, на-ка, выкуси!" Толстой с наслаждением слушал "закурдялены" своего друга - Фет был "неистощим в речах, исполненных блеска и парадоксов" (по словам Н. Страхова). Дочь Толстого Татьяна Львовна вспоминала: "Было время, когда папа находил его самым умным изо всех его знакомых и говаривал, что, кроме Фета, у него никого нет, кто так понимал бы его..." {Т. Л. Сухотина-Толстая. Воспоминания. М., 1977, с. 54.}Взаимная симпатия родственных натур усиливалась одним существенным жизненным обстоятельством: вслед за Толстым, оставившим литературное поприще, и Фет решил (не без влияния своего яснополянского друга) бросить литературу и "сесть на землю". Узнав об этом решении, Толстой писал Фету (23 февраля 1860 года): "Ваше письмо ужасно обрадовало меня, любезный друг Афанасий Афанасьевич! Нашему полку прибудет, и прибудет отличный солдат. Я уверен, что вы будете отличный хозяин". Начался период особой близости - степановского фермера и яснополянского помещика. "Что же их сблизило? Несомненно, в первую очередь общность условий жизни в широком смысле этого слова; тут и разрыв с литературными кругами, и неприятие деятельности революционной партии, вражда и к либералам, и к бюрократической верхушке, к "рассудителям", и апология непосредственности, артистически свободное отношение к искусству. Но было еще другое, что в 60-е годы особенно роднило и сближало их - неослабевающее влечение к покинутой ими литературе" {С. А. Розанова. Лев Толстой и Фет (История одной дружбы). - "Русская литература", 1963, Ќ 2, с. 90.}. У двух "отставных литераторов" сложился своеобразный ритуал: с весенним пробуждением природы Толстой ждал от своего друга - "певца весны" - нового весеннего стихотворения: "У вас весной поднимаются поэтические дрожжи, а у меня восприимчивость к поэзии". "Как вы приняли нынешнюю весну? - спрашивает Толстой Фета в одном майском письме 1866 года. - Верно, написали весну. Пришлите". И Фет присылал: Пришла, - и тает все вокруг, Все жаждет жизни отдаваться, И сердце, пленник зимних вьюг, Вдруг разучилося сжиматься. Заговорило, зацвело Все, что вчера томилось немо, И вздохи неба принесло Из растворенных врат эдема. . . . . . . . . . . . . . . . Нельзя заботы мелочной Хотя на миг не устыдиться, Нельзя пред вечной красотой Не петь, не славить, не молиться. Весенние стихи Фета менее всего были литературным зудом "упраздненного сочинителя" - они появлялись так же естественно и непроизвольно, как весенние цветы из-под снега; Толстой недаром называл "живыми" и "прекрасно-рожеными" лирические создания своего друга и как раз по поводу его стихийного, неиссякаемого, вечно молодого "лирического инстинкта" писал ему: "Я свежее и сильнее вас не знаю человека". Сообщив однажды Фету, что новое стихотворение пронзило его до слез, Толстой затем подтверждает свое первое впечатление: "я его теперь помню наизусть и часто говорю себе". Толстой учил наизусть многие фетовские стихотворения - и это, может быть, самое очевидное свидетельство его органической потребности в этой лирике: она поистине питала его душу и сердце, более того - она входила "в плоть и кровь" его собственного творчества.Проблема творческих связей Толстого и Фета поставлена давно. Б. Эйхенбаум писал: "Стихами Фета Толстой заинтересовался еще в 50-х годах и тогда же заметил особенности его метода... Эта "лирическая дерзость", схватывающая тонкие оттенки душевной жизни и переплетающая их с описанием природы, привлекает внимание Толстого, разрабатывающего "диалектику души" во всей ее противоречивости и парадоксальности. Знакомство с поэзией Фета сообщает этой "диалектике души" особый лирический тон, прежде отсутствовавший" {Б. Эйхенбаум. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л., 1974, с. 182.}. Вслед за Б. Эйхенбаумом отмечал связь толстовской прозы и фетовской лирики Н. Берковский; говоря о том, что "романы Толстого безмерно богаты поэтическими эпизодами", и обращаясь к эпизоду московского утра Левина в "Анне Карениной", исследователь писал: "Московское утро, чудеса этого утра - голубь, который "затрещал крыльями и отпорхнул, блестя на солнце между дрожавшими в воздухе пылинками снега", мальчик, который подбежал к голубю, окошко, в котором выставились сайки, посыпанные мукой, - все это подобно лирическому стихотворению Фета..." {Н. Я. Берковский. О мировом значении русской литературы. Л., 1975, с. 101.} С. Розанова, отмечая, что в "Анне Карениной" явственно слышатся отголоски разговоров Толстого и Фета о судьбах русского дворянства ("...многое в этом творении близко самым сокровенным думам самого Фета: и образ помещика Левина, углубленного в горестные размышления о судьбе землевладельческого класса в России... и неприятие петербургско-бюрократической каренинской России"), так резюмирует историю близости Толстого и Фета: "Совпадение некоторых тем, ситуаций, настроений в творчестве обоих писателей в 60-е годы - результат известной общности мировосприятия: преклонение перед стихией жизни, утверждение величия, истинности и мудрости природы, скептическое недоверие к разуму, поэтическое освещение некоторых сторон жизни дворянских гнезд" {С. Розанова. Указ. соч., с. 94.}.Нельзя не видеть, что особое сближение Фета и Толстого произошло на почве их общего "обращения к земле" в конце 50-х годов. Но столь же очевидно, что начало их расхождения оказалось прямо связанным с тем, что в жизни каждого из них завершился этот - так их роднивший - "земледельческий период". У Фета желание отказаться от всепоглощающей хозяйственной деятельности выразилось даже в полной смене "жизненного пространства": "Затеял и привожу в исполнение совершенную реформу в своих делах. Пора концентрироваться и жить для себя. Сегодня были два покупателя на Степановку, и "отресите прах от ног ваших..." - писал Фет Толстому 16 октября 1876 года, и вскоре, продав Степановку, перебрался в приобретенную за большие деньги старинную усадьбу Воробьевку. Здесь начался последний, "воробьевский" период литературной деятельности Фета - обильной, разнообразной и знаменитой мощным взлетом его поэтического гения - "Вечерними Огнями". Но, добившись упорным трудом своей жизненной цели, став крепким помещиком и законным дворянином, Фет хотя и оставил хозяйствование, но продолжал идеологическую деятельность на этом поприще, неустанно развивая и защищая свою любимую идею о создании в России "земледельчески-дворянски-классической аристократии" (по выражению Тургенева). В июне 1879 года Толстой провел один день у Фета в Воробьевке - и писал жене: "От Фета, его болтовни устал так, что не чаял как вырваться". И это не было проявлением каприза или дурного расположения духа: это была реакция нового Толстого, тоже завершившего целый период своей жизни и пребывавшего в состоянии мучительного поиска нового жизненного пути. За год до этого Толстой писал Фету (6 апреля 1878 года): "Кабы нас с вами истолочь в одной ступе и слепить потом пару людей, была бы славная пара. А то у вас так много привязанности к житейскому, что, если как-нибудь оборвется это житейское, вам будет плохо; а у меня такое к нему равнодушие, что нет интереса к жизни..." Это письмо обозначает собой тот рубеж, с которого два друга ("родня по уму и сердцу" - слова Толстого) начинают резко расходиться в разные стороны. Причина расхождения, по существу, обозначена в этом же письме. Если раньше в лице Тургенева фетовскому консервативному почвенничеству противостоял убежденный либерал-западник, то теперь Фет в своем "непоколебимом уважении к законности, личности и собственности" натолкнулся на противостояние Толстого, как раз все это отрицавшего с обретенных им позиций патриархально-общинного "мужицкого демократизма" и "первоевангельской правды". Толстой отказался от всех своих прежних ценностей - и как дворянин, и как художник; не удивительно, что и Фет - как мыслитель и поэт - более не представлял для него ценности: как бы символизирует это новое отношение Толстого к Фету письмо последнего от 27 мая 1880 года, которое Толстой разрезал на полосы и употребил в качестве закладок. Переписка двух писателей этого времени заполнена философско-религиозными спорами - но и они скоро кончаются: в коротком письме от 12 мая 1881 года Толстой пишет: "Я очень заработался и очень постарел нынешний год; но не виноват в перемене моей привязанности к вам". От этого последнего из известных писем Толстого к Фету, обозначающего момент кризиса в их отношениях, можно провести прямую линию к отзывам 1889-1890 годов, представляющих собой крайнюю точку негативного отношения Толстого к Фету. Записи в толстовском дневнике 14 января 1889 года: "Жалкий Фет со своим юбилеем. Это ужасно! Дитя, но скупое и злое". О "жалком" и "безнадежно заблудшем" Фете Толстой записывает в дневнике еще раз, а 20 декабря 1890 года говорит своему знакомому Жиркевичу: "Человек пятьдесят лет писал только капитальные глупости, никому не нужные, а его юбилей был чем-то похожим на вакханалию: все старались его уверить, что он пятьдесят лет делал что-то очень нужное, хорошее..." {ЛН, т. 37-78, кн. II, с. 420.}Фет, со своей стороны, неизменно говоря о непреходящей ценности художественных созданий Толстого, не скрывал своего резко отрицательного отношения к "Толстому-проповеднику": "Я никому не уступлю в безграничном изумлении перед могуществом таланта Льва Толстого; но это нисколько не мешает мне с величайшим сожалением видеть, что он зашел в терния каких-то полезных нравоучений, спасительных для человечества. История человечества представляет целый ряд примеров, что наставления приводили людей только к безобразным безумствам и плачевному изуверству..." (письмо к Полонскому от 23 января 1888 года).Однако некая связь между ним и Толстым продолжала существовать, хотя они давно уже "смотрели в разные стороны". В письме к С. Толстой от 14 сентября 1891 года (см. письмо Ќ 57) Фет и пытался передать это ощущение с помощью своеобразно перетолкованной эмблемы российского двухглавого орла: "...я ощущаю себя с ним единым двуглавым орлом, у которого на сердце эмблема борьбы со злом в виде Георгия с драконом, с тою разницей, что головы, смотрящие врозь, противоположно понимают служение этой идее: голова Льва Николаевича держит в своей лапе флягу с елеем, а моя лапа держит жезл Ааронов, - нашу родную палку". В этом же письме Фет послал Толстой свое "поэтическое приношение" ко дню ее именин - новое стихотворение "Опять осенний блеск денницы..."; чрезвычайно интересен ответ С. Толстой - она писала Фету 17 сентября 1891 года из Ясной Поляны: "Какую надо иметь настоящую поэтическую силу, чтоб сказать: Дрожит обманчивым огнем. Мы оба с Львом Николаевичем ахнули от удовольствия, когда прочли этот стих, да и все стихотворение. Как он ни отрицай всего - теперь это у него стало болезненно, это отрицание, - но он впился в ваше стихотворение, и всегда вопьется во все то, что красота, искусство и поэзия, - иначе я не могла бы любить его, и вы не признали бы его с собой единым, двуглавым орлом" {ГБЛ.}. С. Толстая говорит здесь о той же противоречивости натуры своего мужа, которую она так выразительно описала ранее в письме Фету от 10 июня 1887 года: "...одна сторона живет страстно всеми земными благами; я не знаю человека, который мог бы всем существом так страстно наслаждаться всем: и природой, и музыкой, и весельем, и всем, всем, что дано для радости. И рядом другая сторона, отрицающая все это и мучительно стремящаяся к убиванию всего этого, во имя любви к ближнему и разделения благ между всеми..." {Там же.} Очевидно, Фет тоже глубоко постиг эту двойственность натуры Толстого, и поэтому, спокойно выдерживая толстовскую "проповедь против поэзии", он уверенно говорил о неискоренимости в нем художнического начала. В годы наибольшего с Толстым расхождения он все-таки писал ему (в письме, предположительно датируемом 7 июня 1884 года - см. письмо Ќ 47): "Вы сидите, сидите, ломаете себя всеми зависящими от человека средствами (я все это хорошо понимаю), да вдруг Ваша целостная, могучая природа художника и хлынет из Вас, как из напруженного меха". Фету было памятно одно признание Толстого, сделанное в письме к нему летом 1880 года, когда Толстой уже выходил на свою новую дорогу сурового морализма и отрицания всех "искусственных потребностей": "Теперь лето, и прелестное лето, и я, как обыкновенно, ошалеваю от радости плотской жизни и забываю свою работу. Нынешний год долго я боролся, но красота мира победила меня". И наверное, именно фетовская непоколебимая верность "красоте мира" привела к тому, что Толстой в конце концов протянул своему противнику руку примирения. В октябре 1892 года он попросил жену, которая собиралась навестить в Москве больного Фета: "Скажи ему, чтоб он не думал, как он иногда думает, что мы разошлись..." В ответ на эти слова поэт сказал С. Толстой, что если бы в эту минуту вошел Толстой, то он поклонился бы ему в ноги - поклонился бы великому художнику (сам Фет, в это время близкий к смерти, был потрясен великой правдой изображения смерти у Толстого). Так, почти "на краю могилы", состоялось примирение Фета и Толстого. Но может быть, самым знаменательным его проявлением оказался отзыв Толстого о Фете, записанный Горьким при его общении с писателем в Крыму в конце 1901 - начале 1902 года. Толстой, прошедший через полное отрицание поэзии, называвший ее "умственным развратом", теперь снова обращается к Фету: "Поэзия - безыскуственна; когда Фет писал: Не знаю сам, что буду Петь, но только песня зреет, - этим он выразил настоящее, народное чувство поэзии. Мужик тоже не знает, что он поет, - ох, да-ой, да-эй, - а выходит настоящая поэзия, прямо из души, как у птицы" {М. Горький. Лев Толстой. - В кн.: "М. Горький о литературе". М., 1953, с. 179.}. Стоит только вспомнить о долгом идейном пути "мужицкого демократизма", пройденного Толстым, об исключительной важности для него этого критерия, чтобы стала ясна высочайшая степень оценки поэзии Фета в этом толстовском высказывании. Толстой как бы с другой стороны вернулся к собственной оценке Фета 1857 года, когда в его "лирической дерзости" увидел признак великого поэта.


     

Дата регистрации: 21.10.2006
Комментарии:
5
Просмотров 74
Коллеги 0
Подписаны 0
Сказали спасибо 0
Сказать спасибо
footer logo © Образ–Центр, 2020. 12+