Личный кабинет
Дневники

23.07.2011, 12:52
Борис Бим-Бад

Как интересно быть богатым


Как интересно быть богатым


23.07.2011

Борис Парамонов

Знаковое событие, то есть выходящее далеко за рамки текущей хроники и злобы дня, – это скандал в медийной империи Руперта Мердока. Чем бы он ни закончился, ясно одно: он не изменит характер современных медиа, а только еще раз подтвердит его, даже усилит.

Людям, не убежденным априорно в том, что Карфаген должен быть разрушен, а Мердок уничтожен (а именно того хочет либеральная пресса, то есть подавляющее большинство СМИ, ненавидящее "правого" Мердока), больше всего не нравилось как раз то, на чем он споткнулся, - включенность в его империю желтой прессы, так называемых таблоидов. "Мировые новости" - низкопробный таблоид. Казалось бы, столь солидной корпорации ни к чему эта дешевка, тем более что, как сказал сам Мердок, ее доля в общем балансе – менее одного процента. Да, таблоиды выгодны экономически, но дело тут не в деньгах. Желтая пресса – неотъемлемая часть современной культуры.

Об этом напомнил в "Нью-Йорк Таймс" от 20 июля Райан Линкофф в статье под названием "Почему нам нужны таблоиды". Это, оказывается, один из столпов демократической культуры, даже самой демократии. Сказано буквально следующее:

"Таблоиды существуют для того, чтобы преодолевать барьеры, разделяющие элиту и ординарных граждан. На обоих берегах Атлантики они делали именно это, играя фундаментальную роль в демократической культуре, особенно в обществах, характеризующихся напряжением между требованиями массового общества и устоями социального и экономического неравенства (…) В рамках заданных правил, вторжение в частную жизнь и обнародование соответствующей информации есть и скорее всего останется базовой чертой массовой культуры Запада".

Странно говорить о заданных рамках, когда тенденция состоит именно в преодолении всяких рамок и коли частная жизнь как раз и выводится за эти рамки. К тому же можно прибавить, что никакие правила не могут поспеть за развитием современной технологии, обгоняющей все заранее данные установления (вспомним дело Эссанжа). Но это всё-таки частность, а в статье Линкоффа говорится о главном: этой пищи требуют массы, а наличие и требования нынешних масс и есть коренная основа демократии.

Трюк тут в том, что элита уравнивается с массами не в порядке реального их существования, а в некоем иллюзорном плане. Так сказать, хлеб подменяется зрелищами. Понятно, что голодных в демократиях нет, хлеба хватает, но человек – такое существо, которое не может обходиться только необходимым, ему нужны и побрякушки, будь это хоть высокое искусство, хоть та же скандальная хроника. Высокого искусства сейчас нет, потому что нет для него "рынка", а на скандальную хронику спрос, то есть рынок, существует, и требуется его насыщать. Иллюзия поддерживается тем, что знание интимных подробностей из жизни богатых и знаменитых как бы вводит в их жизнь, уравнивает их с читателями таблоидов. Происходит ложное отождествление, и Эллочка-людоедка думает, что она и впрямь в одном ряду с наследницей Вандербильтов, а герцогиня Уэльская Диана и в самом деле "народная принцесса". Создается мощная мифотворческая система, работающая на стабилизацию общества. И коли при помощи таких трюков эта стабилизация укрепляется, то значит тому и быть, значит это позитивное явление в данной системе.

Интерес нынешней истории Мердока как раз в этом обнажении механизмов устройства и действия массового общества. Но пикантный ее поворот в том, что сам Мердок на одном из ее этапов выступил таким же персонажем желтой прессы: когда его жена Венди спасла его от покушения скандалиста, желавшего залепить ему в физиономию "пирогом" из пены для бритья. Она тут же стала героиней, заполнила собой YouTube и даже породила новый сленговый глагол из своего имени: теперь словом "венди" в интернете начали обозначать как раз подобные действия. И при этом резко возросли симпатии к самому Мердоку.

Так что в конечном счете скандалы идут на пользу богатым и знаменитым. Они всегда в выигрыше.
22.07.2011, 22:10
Борис Бим-Бад

Не про Мэрдока


Не про Мэрдока




22.07.2011

Виктор Шендерович

В ток-шоу на канале "Россия" осуждали Мэрдока.

Журналист Зеленин, тонко иронизируя над падшим, повел речь об этике в профессии. В качестве вещдока публике был предъявлен, хотя и одетым, бывший генпрокурор Скуратов. И все сошлись на том, что подсматривать нехорошо, и журналистику надо делать чистыми руками…

В студии дружно зааплодировали.

Одно удовольствие, должно быть, руководить этим коллективным провалом памяти. Позвольте, однако, освежить факты.

За Скуратовым незаконно следили - не журналисты, а Федеральная служба безопасности. Команду на "слив" подлой пленки дал глава этого ведомства г-н Путин (ныне премьер-министр РФ). Исполнил команду г-на Путина – гендиректор ВГТРК г-н Швыдкой (ныне специальный представитель президента по международному культурному сотрудничеству, президент телевизионной академии "Тэфи").

На этом фоне история Мэрдока – случай в песочнице, детские шалости...
Если бы на незаконной слежке и сливе добытого в СМИ попался Скотланд-Ярд, в отставку на Альбионе не ушла бы разве только королева.

А мы все крепчаем.

И канал "Россия", как ни в чем не бывало, зовет в студию Скуратова, и тот, как ни в чем не бывало, на канал "Россия" приходит! И журналист Зеленин, иронически кривя губы, делает выволочку западной прессе – под аплодисменты благодарного зала.
07.07.2011, 17:40
Борис Бим-Бад

Колоннада

Колоннада



07.07.2011

Александр Генис

Американская пресса, как и сама Америка, построена на разделении власти. Скажем, в больших газетах рекламный департамент сажают на отдельный этаж, чтобы ни у кого не было соблазна смешивать коммерческие интересы с редакционными. Не менее строго пресса следит за отделением "государства" от "церкви" - то есть, фактов от мнений, новостей от колонок, информации от ее интерпретации. Изложение событий исключает их оценку. Мастерство опытного репортера в том и состоит, чтобы убрать себя из текста, но, конечно, не с места событий.

Зато колумнист – сплошное Я. Он тем и интересен, что у него по любому поводу есть собственное мнение. Право на него, как любой авторитет, зарабатывают годами и высоко ценят. Репортеров считают на сотни, но колумнисты – штучный товар, и часто именно из-за них покупают газету. Обычно из ее первой полосы мы узнаем, что произошло, а из последней - как к этому относиться. Часто газету так и читают – с начала и с конца, откладывая подробности из середины до лучших времен, которые в спешке будней могут никогда и не наступить.

Приняв к сведению эту читательскую стратегию, флагман американской, да и мировой прессы "Нью-Йорк таймс" задумала тихий переворот. Редакция решила постепенно изменять пропорцию новостей и мнений. Резко повышая долю последних, газета увеличивает, разумеется, не в ущерб информации, число, объем и влияние субъективных материалов.

Собственно, этот шаг нельзя назвать революционным, потому что именно так была устроена старая газета. Николас Леман, профессор Колумбийского университета и декан его лучшего в стране факультета журналистики, говорит, что в 1875 году газета состояла на 75% из мнений и на 25% из информации. Через сто лет соотношение стало обратным, а сейчас новости уже занимают 90% газетной площади. Пришла пора если не перевернуть пирамиду, то скорректировать баланс. К этому прессу понуждает новые медиа – интернет, кабельное телевидение и прочие отрасли стремительно размножающихся СМИ. Мы живем в перенасыщенном информационным бульоне. Новости обрушиваются на нас не ежедневно, а ежеминутно. Исчез зазор между событием и его отражением. Теперь мы все - свидетели происходящего, а часто и его участники, самим своим присутствием меняющие расклад и исход.

Однако чем больше информации, тем труднее с ней жить. "Человек, - как говорил Шкловский, - питается не тем, что съел, а тем, что переварил". Колонка – своего рода фермент, облегчающий этот процесс. Возвращая информации человеческое измерение, она растолковывает новость, показывая, что она значит не только для всего мира, но и для каждого из нас. Преломленная через ум автора (с лицом и именем) информация становится осмысленной, живой, домашней. И в этой гуманизации прессы – залог ее выживания. Встретившись с вызовом информационной революции, газета защищает своего читателя от бешеного напора новостей изящной колоннадой взвешенных суждений.
03.07.2011, 13:00
Борис Бим-Бад

Русский Хемингуэй

Русский Хемингуэй



03.07.2011

Александр Генис

Полвека назад, 2 июля 1961 года, покончил с собой писатель, которого целое поколение советских людей считало главным, точнее – любимым американцем.

В его книгах отечественные читатели нашли идеалы, сформировавшие мировоззрение целого поколения и стиль шестидесятников. Их, однако, интересовало не содержание диалогов, а их форма, не суть конфликтов, а авторское отношение к ним. Хемингуэй существовал не для чтения, важны были формы восприятия жизни, выстроенные писателем. Формам можно было подражать, в них можно было влить свой контекст. При этом писателем распоряжались с тем бесцеремонным произволом, который может оправдать только всепоглощающая любовь. С идеалом русского Хемингуэя вынуждены были считаться все, кто жил в 60-е. Универсальность его сказывалась в том, что, подчиняясь, сопротивляясь или игнорируя, нельзя было не учитывать его влияние.

Подражание Хемингуэю начиналось с внешности – грубый свитер, борода, полувоенный-полуспортивный покрой. Все это – желательно, но не обязательно. Важнее подчеркнутое безразличие к одежде. Отказ от стандартного костюма означал пренебрежение к внешнему лоску. Хемингуэевская система ценностей исключала торжественное отношение к жизни. Жить спустя рукава проще в свитере, чем в пиджаке. Даже Хрущев официальному костюму предпочитал просторную украинскую рубаху. Мода копировала не столько известный портрет Хемингуэя, сколько внутреннее содержание его идеала, она подражала не внешности, а отношению к внешности. Поэтому так мало галстуков в гардеробе бывших шестидесятников. Для них этот невинный лоскут – символ капитуляции.

Хемингуэевский стиль не случайно начинался с одежды. Ядром его было новое отношение к материальному миру. Небрежное отношение как к материальным, так и к духовным ценностям – вот ключ к тому странному этикету, в плену которого находились шестидесятники. В конечном счете, смысл этого этикета сводился к общению. Правильное отношение к жизни служило паролем, по которому в толпе чужих можно узнать своих. Кто же были "свои" в России?

"Свои" всегда состояли из мужчин, даже если среди них были женщины. Любовь считалась всего лишь филиалом дружбы. И настоящий шестидесятник никогда бы не променял "водку на бабу". И полюбить он мог только женщину, которая бы одобрила этот выбор.

Разочарование в Хемингуэе началось, когда жрецы дружбы и пьянства осознали ограниченность своего идеала. Хемингуэевский образец создал сильного, красивого, правильного человека, который не знал, что ему делать. Последователи Хемингуэя превратились в его эпигонов. Подтекст мстил за свою неопределенность. Жажда искренности превратилась в истеричность. Гpyбость, скрывавшая нежность, стала просто хамством. Лишние люди, не нашедшие применения своему идеалу, легко превращались в конформистов: если нечего делать – все равно, что делать. И все же Хемингуэй не исчез без следа. Он привил поколению презрение к позе. Он подарил счастье спонтанного взаимопонимания и воспитал недоверие к пафосу. Конечно, такой идеал – негативен. Но люди, которые не знают, зачем жить, все же безопаснее тех, кто знает это наверняка.
footer logo © Образ–Центр, 2019. 12+