Личный кабинет

Творческий путь А.А. Блока через призму его взаимоотношений с Л.Д. Менделеевой и А. Белым


Попытка проанализировать творчество А.А. Блока через факты его биографии и ответить на вопрос, как могут быть связаны любовь и талант.

Содержание

1.     Детство, отрочество, юность.

2.     В Блоке просыпается настоящий лирик.

3.     Как будто бы все происходило вчера...

4.     «Вечная женственность» - «Сердце цветет».

5.     «Письма эти будут четвертою книгой его стихов».

6.     Пары: гармоничная и не слишком.

7.     Прекрасная Дама - ушла. Но пришла революция.

8.     Всеобщий конфуз.

9.     «Нельзя быть одновременно и с Богом, и с чертом».

10.     Прекрасная «Незнакомка».

11.  Бывшие друзья - бывшие ли? Расставание.

 

1.   Детство, отрочество, юность.

Отец поэта - Александр Львович Блок - занимал вплоть до своей смерти кафедру государственного права в Варшавском университете; в своё время ему пророчили блестящую карьеру и большое будущее, так и не осуществившееся. Он обладал выдающимися качествами: оригинальный ум, редкая, до самозабвения любовь к поэзии, к музыке (сам прекрасно играл на рояле). После себя он оставил два сочинения: «Государственная власть в европейском обществе» и Политическая литература в России и о России», примечательные уже тем, что в них можно найти сходное с сыном ощущение России: то, что Александр Львович пытался изложить как ученый-публицист, Александр Блок с предельной остротой выразил в стихотворении Скифы. Однако литературное наследие Александра Львовича оказалось меньше его дарования.

Семейные предания говорят о выдающихся способностях А.Л. Блока, а вместе с тем и о болезненных чертах его психики, необычайной его скупости, безудержной вспыльчивости и припадках патологической жестокости. Сам поэт так говорил в автобиографии об отце: «Судьба его исполнена сложных противоречий, довольно необычна и мрачна...Свои непрестанно развивающиеся идеи он не сумел вместить в те сжатые формы, которых искал; в этом искании сжатых форм было что-то судорожное и страшное, как во всем душевном и физическом облике его». Не менее выразительна и характеристика отца, данная его учеником Е.В. Спекторским: «Александр Львович был убежден, что у каждой мысли есть только одна действительно соответствующая ей форма выражения. Годами переделывая свой труд, он и искал эту единственную форму, преследуя при этом сжатость и музыкальность. В процессе этой бесконечной переработки он стал в конце концов превращать целые страницы в строки, заменять фразы отдельными словами, а слова - знаками препинания, не замечая, что работа его становится все более и более символистическою, ещё понятное для ближайших учеников, но для широкого круга непосвященных уже совершенно недоступною». Есть какая-то напряженность в облике Александра Львовича Блока. Талант мыслителя историософского склада и талант стилиста у него не дополняли друг друга, но сталкивались между собой. Ту же напряженность мы видим и в его поведении. Близких людей он и страстно любил, и жестоко мучил, ломая жизнь им и себе. 8 января 1879 года - день венчания Александра Львович Блока и Александры Андреевны Бекетовой. Став приват-доцентом в Варшавском университете, отец будущего поэта увозит молодую жену с собой. Осенью 1880 года Александр Львович приезжает с Александрой Андреевной в Петербург. Ему предстоит защита магистерской диссертации. Состояние Александры Андреевы, её усталость, измученность, рассказы о деспотическом характере мужа поражают родных. Скоро ей предстоят роды. По настоянию Бекетовых Александра Андреевна остается в Петербурге. Александр Львович, с блеском защитив диссертацию, уезжает в Варшаву. Мать будущего поэта ушла от мужа вскоре же после брака, спасая себя и своего ребёнка. (24 августа 1889 года по указу Священного Синода брак Александра Львовича и Александры Андреевны был расторгнут.) Об отце в «Автобиографии поэт скажет глухо, с напряжением: «Я встречался с ним мало, но помню его кровно». Он рос вдали от отца, видел его изредка, их сдержанное общение - в письмах. Оценить отца по достоинству поэт сумеет лишь после его смерти.

Александр Александрович Блок появился на свет 16 (по новому стилю - 28) ноября 1880 года. Он родился в тревожное время: через несколько месяцев после его рождения, 1 марта 1881 года, народовольцы убивают Александра II. Это событие стало для России предвестником будущих потрясений.

Если способности передались Блоку по наследству от отца, то влияние на их развитие во многом оказало то, что вырос он в семье матери - дочери знаменитого ботаника Андрея Николаевича Бекетова, ректора Петербургского университета, друга Менделеева. Дед был для него лучшим другом его детских лет: «...мы часами бродили с ним по лугам, болотам и дебрям; иногда делали десятки верст, заблудившись в лесу; выкапывали с корнями травы и злаки для ботанической коллекции; при этом он называл растения и, определяя их, учил меня начаткам ботаники, так что я помню и теперь много ботанических названий. Помню, как мы радовались, когда нашли особенный цветок ранней грушевки, вида, неизвестного московской флоре, и мельчайший низкорослый папоротник...»

Бабушка Елизавета Григорьевна Бекетова - дочь известного путешественника. Она была и переводчиком с нескольких языков, давшим русскому читателю сочинения Бокля, Брэма, Дарвина, Бичер-Стоу, Вальтера Скотта, Диккенса, Теккерея, Руссо, Гюго, Бальзака, Флобера, Мопассана и многих других известнейших ученых и писателей.

Мать мальчика и его тётки тоже были известными переводчицами и писательницами. Через них Блок знакомился с произведениями Монтескье, Стивенсона, Хаггарта, Бальзака, Гюго, Флобера, Золя, Доде, Мюссе, Бодлера, Верлена, Гофмана, Сенкевича и многих Других.

В петербургском «ректорском доме» Бекетовых и в подмосковной усадьбе поэт стал всеобщим любимцем, его все и всегда ласкали и баловали. И дед, и бабка, и его тетки, не говоря уже о матери - для неё он со дня рождения стал центром и смыслом существования. Мать поэта и её сестра переводили с иностранных языков, писали оригинальные произведения, и, унаследовав от дедов «любовь к литературе и незапятнанное понятие о её высоком значении» - как говорит Блок в автобиографии - всячески старались привить будущему поэту высокие литературные вкусы и интересы. Узкий круг близких людей. И уже в детские годы ощущается самодостаточность этого круга.

Первые годы жизни Блока - это обычное детство мальчика в старой дворянской высокообразованной семье, с расплывчатыми идеалами, чуждыми духу революционного преобразования жизни. Из характера воспитания юного Блока совершенно очевидно, что это было «сентиментально воспитание», «скорее воспитание чувств, нежели воли» (по словам тетки и биографа поэта М.А. Бекетовой), во многом оно направлялось родными поэта, в особенности его матерью, авторитету которой он верил безусловно и во всем.

Мать поэта была женщиной религиозно-экзальтированной, мистически настроенной, обладавшей явно неустойчивой психикой, о чем свидетельствуют и её сестра, и многие современники, друзья и родные поэта.

Для своих игр Блок в товарищах не нуждался. Силой воображения он мог оживить обычные кубики, превращая их в конки: лошадей, кондукторов, пассажиров, предаваясь игре со страстью и редким постоянством, все усложняя и усложняя выдуманный им мир. Среди особых пристрастий - корабли. Он рисовал их во множестве, развешивая по стенам комнаты, одаривая ими родных. Эти корабли детского воображения «вплывут» в его зрелые стихи, став символом надежды.

Замкнутость и необщительность в характере маленького Бока проявлялась самым неожиданным образом. От француженок, которых ему пытались нанимать, он так и не научился французскому языку, поскольку, как позже заметит Мария Андреева Бекетова, Саша «уж и тогда почти не разговаривал даже и по-русски».

В 1891 году будущий поэт поступает в петербургскую Введенскую гимназию, но и здесь со своими одноклассниками ему будет трудно сходиться, даже к наиболее близким товарищам он не будет испытывать особой привязанности. Его постоянные увлечения гимназических лет - сценическое искусство, декламация и свой журнал «Вестник», который Блок «издавал» с 1894 по 1897 год, выпустив 37 номеров.

В Санкт-Петербурге, столице Российской империи, пройдет почти вся жизнь поэта. Петербург отразится в его стихах. И все-таки Александр Блок не стол только лишь столичным поэтом. Петербург - это казенные квартиры, «место жительства». Домом для Блока стало небольшое имение Шахматово, которое в свое время купил его дедушка Андрей Николаевич Бекетов по совету друга, знаменитого химика Дмитрия Ивановича Менделеева. В первый раз будущего поэта, шестимесячного, сюда привезла мать. Здесь он жил почти каждое лето, а иногда с ранней весны до поздней осени.

Шахматово - между Дмитровом и Клином. Рядом - Боблово, имение Дмитрия Ивановича Менделеева, где Блок встретится с его дочерью Любой. Между Шахматовом и Бобловом - село Тараканово, где Александр Блок обвенчается с Любовью Дмитриевной Менделеевой. Эти леса - исконная «московская Русь»: бесконечные дали, поля, леса, реки. Эта земля живет поверьями. Отсюда придут в поэзию Блока «зубчатый лес», туманы и закаты «Стихов о Прекрасной Даме».

Образ России у Блока родом отсюда. Шахматово в детские годы - это, говоря пушкинскими словами, «покой и воля». А позже спасение от неестественной, мертвой столичной жизни. Для Блока нет поэта без собственного пути. Его собственный поэтический путь был бы невозможен без Шахматова.

2.          В Блоке просыпается настоящий лирик.

Летом 1897 года вместе с матерью и тёткой Марией Андреевной юноша Блок едет в Германию, в Бад-Наугейм. Матери предстоит лечение, Саше Блоку - неожиданная встреча. Поначалу встреча с Ксенией Михайловной Садовской мало походила на что-то серьёзное. Она - красивая женщина 37 лет, жена статского советника и мать троих детей. Он - её юный паж, которому не исполнилось ещё и 17. Но то, что поначалу было похоже на игру, кокетство, детское увлечение, стало обретать вполне серьёзные черты. С приездом в Петербург встречи возобновились, и в юном гимназисте пылала уже совсем не детская страсть. Серьёзно откликнулась на неё и дама его сердца. Встреча в Бад-Наугейме отражается в его стихах:

Ночь на землю сошла. Мы с тобою одни.

Тихо плещется озера, полное сна,

Сквозь деревья блестят городские огни,

В темном небе роскошная светит луна...

Это уже совсем «не детские» стихи. В юном Блоке проснулся настоящий лирик.

Началась новая эпоха его жизни, когда «начались стихи в изрядном количестве», как он сам выразится позже. Одно из них впоследствии откроет первый том его лирики. Стихотворение не только о любви, но и о мраке. Сборник первых стихотворных проб (1897-1901 гг.) и будет назван «Ante lucem» («До света») - по названию стихотворения «Dolor Ante Lucem» («Предрассветная тоска»). В глазах поэта реальность пока лишена четких, определённых очертаний, представляется смутной, зыбкой, колеблющейся, что сказывается и на самом характере стиха, в обилии стертых аллегорий, туманных иносказаний, не могущих передать живое, доподлинное чувство. Юный Блок сочиняет стихи, не выходящие за пределы банальной фразы, настолько наивные и подражательные, что по ним невозможно судить о том, каким великим художником со временем станет их создатель.

Вот отрывок стихотворения из сборника:

Ты была у окна,

И чиста, и нежна,

Ты царила над шумной толпой.

Я стоял позабыт

И толпою сокрыт

В поклоненье любви пред тобой.

Блок уже поклоняется некоему мистическому идеалу, но этот идеал ещё расплывчат, «факел», которым вооружился юный Блок, ещё поистине так туманен, что поэт и сам не смог бы различить в его свете окружающую действительность, а потом и сам создавал о ней общее и смутное представление. Поэт воспевает свой «идеал» в «странных песнях», далеких жизни, здесь ещё очень трудно разглядеть черты великого дарования, которое скажется позже, на следующем этапе творческого развития Блока.

В предисловии к собранию своих стихотворений (1911-1912 гг.) поэт, впервые публикуя «полудетские» или «слабые» стихотворения ранней поры, замечает, что «многие из них, взятые отдельно, не имеют цены; но каждое стихотворение необходимо для создания главы». Это замечание необходимо для понимания характера лирики Блока, принципов её конструкции. Его ранние стихи на самом деле имеют ценность и значение не сами по себе, а именно как вступление, начальная глава «романа в стихах», как назвал поэт впоследствии три тома своей лирики, без которой жизнь и внутреннее развитие его героя были бы раскрыты и прослежены недостаточно полно и многосторонне.

Однако в стихотворении, обращенном к гимназическому товарищу, есть и предчувствие ближайшего будущего:

Мой друг, я чувствую давно,

Что скоро жизнь меня коснётся...

Это касание сначала граничило с обычной случайностью: весной 1898-го на передвижной выставке Анна Ивановна Менделеева пригласила Блока навестить их летом в Боблове, ведь от Шахматова это совсем недалеко. 30 мая Блок оканчивает гимназию, 1 июня получает аттестат зрелости, а 4-го едет из Петербурга в Москву, и 5-го он уже в Шахматове.

«В Шахматове началось со скуки и тоски...» - напишет Блок в 1918-м, вспоминая события того лета. Он окончил гимназию, впереди его ждал университет. А пока можно предаться праздной жизни.

3.          Как будто бы все происходило вчера...

Эту встречу Любовь Дмитриевна опишет спустя многие годы так, будто все происходило вчера: жара, запах некошеных трав, топот верховой лошади. Она в своей комнатке на втором этаже. За пышным кустом сирени ей не видно, кто это приехал и спрашивает Анну Ивановну. С «Сашей Бекетовым» они когда-то встречались, давно-давно, да и мать ей уже не раз о нем говорила. Сквозь просветы в листьях сирени она видит, как уводят белого коня, слышит внизу на террасе «быстрые, твердые, решительные шаги» и глухие удары собственного сердца. Не забывает посмотреть на себя в зеркало и переодеться. Сбегает внизу. Ей не нравится ни отсутствие мундира (гимназического, студенческого или военного), ни лицо, ни даже актёрский вид, хотя сама она тоже мечтала о сцене. От Блока

остаётся впечатление, близкое к тому, что он сам о себе скажет через 20 лет: «Я был франт, говорил изрядные пошлости».

В воспоминаниях Блока нет ничего лишнего, только их встреча, которая будто произошла сразу: «Вдруг пронесся неожиданный ветер и осыпал яблоневый и вишневый цвет. За вьюгой белых лепестков, полетевших на дорогу, я увидел сидящую на скамье статную девушку в розовом платье с тяжелой золотой косой. Очевидно, ее спугнул неожиданно раздавшийся топот лошади, потому что она быстро встала, и краска залила её щеки; она побежала в глубь сада, оставив меня смотреть, как за вьюгой лепестков мелькало её розовое платье».

В его и её описаниях нет почти ничего общего. У нее - просто часть жизни, кусок биографии, изобилующий житейскими подробностями. У него - всадник, девушка на скамейке, облетающий яблоневый цвет... судьба.

В это лето их отношения с Любовью Дмитриевной были полны неопределённости. Они были взаимно расположена друг к другу, но общались сдержанно. Она чувствовала, что Блок окружает её «кольцом внимания», но боялась проговориться о своих чувствах даже взглядом: «Я смотрела всегда только внешне-светски, и при первой попытке встретить по- другому мой взгляд - уклоняла его». Он пребывал в уверенности, что Любовь Дмитриевна равнодушна к нему.

«Гамлет», поставленный тогда в Боблове при участии Александра, Любови Дмитриевны и внучатых племянниц Дмитрия Ивановича, сблизил Гамлета-Блока с Любой-Офелией. «Любовь Дмитриевна и поэт составляли прекрасную, гармоническую пару. Высокий рост, лебединая повадка, роскошь золотых волос, женственная прелесть - такие качества подошли бы к любой героине. А нежный, воркующий голос в роли Офелии звучал особенно трогательно. На Офелии было белое платье с четырёхугольным вырезом и сиреневой отделкой на подоле и в прорезях длинных буфчатых рукавов. На поясе висела лиловая, шитая жемчугом «омоньера». В сцене безумия слегка завитые распущенные волосы были увиты цветами и покрывали её ниже колен. В руках Офелия держала целый сноп и розовых мальв, повилики и хмеля вперемешку с другими полевыми цветами», - вспоминает тот вечер М. А. Бекетова.

После спектакля, за кулисами, Гамлет и Офелия разговаривали. «Мы говорили о чем-то более личном, чем всегда, а главное, жуткое - я не бежала, я смотрела в глаза, мы были вместе, мы были ближе, чем слова разговора...» - вспоминает потом Любовь Дмитриевна.

Но лето 1898 года принесло не только чистую юношескую любовь, но и дружбу. После спектаклей в Боблове блок приезжает в Дедово, в имение своих родственников Соловьевых. Здесь завязывается тот узел судеб, который сведет воедино творчество Владимира Соловьева, жизнь Блока, Любови Дмитриевны, Серёжи Соловьева и Бориса Бугаева (впоследствии - Андрея Белого).

После лета 1898 года в жизни Блока наступает время, когда его внутренняя жизнь становится важнее внешней биографии. Он становится студентом Петербургского университета. Поступает на юридический факультет, предполагая, как позже признается в письме отцу, что здесь учиться будет много легче, чем на других факультетах. И уже скоро он начинает чувствовать свою чуждость юридическим и экономическим наукам, не находя в себе достаточно сил, чтобы отдаться учебе. На втором курсе останется на второй год и в сентябре 1901 года переведётся на филологический факультет по славяно-русскому отделению, потеряв таким образом три года.

Его сложные отношения с Садовской сохраняются, но мысленно он с той, которая запечатлелась в его памяти в образе Офелии. Летом 1899 года расположение Блока к Любови Дмитриевне наталкивалось на её холодность и замкнутость. 4 июня он пишет:

Она, как прежде хороша...

Но лунный блеск холодной ночи -

Её остывшая душа.

Через много лет он запишет о том же: «Помню, ночные возвращения шагом, осыпанные светляками кусты, темень непроглядную и суровость ко мне Любови Дмитриевны».

В Петербурге ему кажется, что отношения с Любовью Дмитриевной уже в прошлом. В дневнике 1918 года он вспомнит о последнем объяснении с К.М. Садовской и заметит: «Мыслью я, однако, продолжал возвращаться к ней, но непрестанно тосковал о Л.Д.Менделеевой». Расширяется круг его чтения. Блоку случайно попадается в руки повесть Зинаиды Гиппиус «Зеркала». Повесть произвела впечатление, до того он мало был знаком с новейшими направлениями в литературе. Он ещё не знал, не мог понимать, что всё происходящее с ним - не случайные моменты биографии, а знаки судьбы. Присутствие магии он ощутил лишь в феврале 1900-го, на похоронах дальней родственницы, когда встретил Владимира Соловьева. Он и через десять лет будет так же ясно помнить редкий снежок, худую, высокую фигуру мыслителя, странно непохожую на всех окружающих, случайный взгляд Соловьёва. В нём светились «полная отрешённость и готовность совершить последний шаг, то был уже чистый дух: точно не живой человек, а изображение: очерк, символ, чертёж».

Взгляд Соловьёва случайным не был. Что-то он увидел в юноше Блоке.

Для начинающего поэта этот эпизод на похоронах был лишь предвестием будущей, духовной встречи, когда самого мыслителя уже не будет в живых. Он ещё не знает, что скоро образы соловьевские образы-понятия: «Подруга вечная», «София Премудрость Божия», «Вечная женственность» - станут для Блока и его товарищей Андрея Белого и Сергея Соловьева почти родной речью. И если для Андрея Белого и Сергея Соловьева философ останется мыслителем, то для Блока он останется дорог как поэт, и ещё больше - как личность, ознаменовавшая для него приход нового времени.

4.          «Вечная женственность» - «Сердце цветет».

Следующий этап творческого развития поэта - и гораздо более зрелый, к слову говоря - определился созданием циклов, составивших «Стихи о Прекрасной Даме» (1901-1902 гг.), которые ознаменовали начальную пору становления Блока как большого и самостоятельного художника. Его творчество больше не сводилось к подражаниям, к перепевам предшественников и учителей поэта, несмотря на то, что он ещё был подвержен массе чужих влияний.

Это время (1901-1902 гг.) примечательно для Блока тем, что вспыхнувшее в нём с огромной, всепоглощающей страстно-напряженной силой любовное чувство к Л.Д.Менделеевой сочеталось с мистической настроенностью, увлечением идеалистической философией, учением Платона, которое вошло в его жизнь благодаря Владимиру Соловьеву, философу-идеалисту, оказавшего в своё время очень глубокое влияние на Блока и его мировоззрение. Вот почему не только философские представления Блока формировались в духе «покорности богу» и философии Платона, но и реальное, живое, страстное, любовное чувство к Л.Д.Менделеевой переосмыслялось поэтом в духе учения Платона о «родстве душ», обречённых на вечные поиски друг друга, о «вечной женственности» как нетленном и божественном начале, - что во многом определило самый характер «Стихов о Прекрасной Даме». Возможно, чувство его к Менделеевой сохранилось лишь потому, что теории и философии нужен был практический пример, какое-то земное воплощение. Юноша Блок ждал явления Вечной Женственности или Души Мира, которая должна воплотиться в земную девушку, и воплотилась в некую «Л.Д.М.» Три буквы, которые можно прочитать и как «Любовь Дмитриевна Менделеева», и как: «Любовь - Душа Мира».                                                       *

В поэзии Владимира Соловьева «вечно женственное» трактуется как явление космического масштаба и осмысляется как новый религиозный культ, что полностью отвечало взглядам и переживаниями юного Блока.

Знайте же: вечная женственность ныне

В теле нетленном на землю идёт... -

вещал в своих стихах Владимир Соловьев, и для Блока это было не только необычайно близким и родственным переживанием, но и непреложной истиной ведь и он в то время искал и находил в своей возлюбленной новое воплощение божественного и «вечно женственного» начала. «И песен мне твоих мало, и часто я жалею о них, о их бледности, о самое невозможности языка человеческого сказать все, что бессильно вырывается и не может прорываться. Нужны церковные возгласы, новые храмы, небывало целомудренные, девственные одежды, неслыханные, нездешние голоса и такие своды, которым и конца нет... Ты - Заря моя... Я перед Тобой, коленопреклонённый, клянусь Тебе, что это так, что мне без Тебя - смерть, а с Тобой - любовь» - пишет Блок Л.Д.Менделеевой. Отчётливо видно из этих писем, что он возводит её на пьедестал гораздо более высокий и святой, нежели тот, на который свойственно возводить людям своих любимых. Его разум заходится в божественном экстазе, он поклоняется, преклоняется перед Любовью Дмитриевной, эта любовь - не то, что обычно понимается под этим словом. П.П. Сувчинский скажет позже: «Из числа больших и избранных русской литературы было пока что только два великих обреченных - это Пушкин и Блок. Обоих постигло на всю жизни «страшное безумие любви», «мрачная любовь» как незабвенный образ на всю жизнь оставалась с ними. Оба они жили, гибли и творили; творили, потому что гибли, охваченные, одержимые ужасным горением, страшным пламенем, которое только разжигало неутолимую жажду неудовлетворения и нового опыта. Погибали Гоголь, Иванов, Врубель... но они гибли как одержимые определённой идеей, одной мечтой, а не страстью». Кстати, с Пушкиным Блока сравнивали не единожды, Ходасевич тоже говорил: «Был Пушкин и был Блок... Все остальное - между!»

Отныне под влиянием «великолепных миров» лирики Вл. Соловьева, мистической настроенности, заложенной с детства, сама любовь обретает в глазах поэта черты идеальные, небесные, и в своей возлюбленной он видит не обычную земную девушку, а ипостась божества.

Ныне, полный блаженства,

Перед Божьим чертогом

Жду прекрасного ангела

С благовестным мечом.

В стихах о Прекрасной Даме поэт воспевает её и наделяет всеми атрибутами божественности - такими, как бессмертие, безграничность, всемогущество, непостижимая для смертного человека премудрость; все это поэт усматривает в своей Прекрасной Даме. Его вера в Л.Д.Менделееву как в земное воплощение «Души мира» безгранична, поэт ещё не знает, что этой вере впоследствии придётся выдержать самые большие испытания.

Все это определяет и символистский характер творчества Блока; если в его юношеской поэзии преобладали туманные аллегории вроде «корабля надежды», то теперь поэт обращается к символу, призванному перевести восприятия из мира конкретно-чувственных явлений в иной - непостижимый, таинственный, позволяющий расширить рамки повествования до тех пределов, за которыми открывается просвет в некие «иные миры», видимые внутренним оком. «Появились вдруг «видящие^ средь «невидящих», - вспоминал Белый, - они узнавали друг друга, тянуло делиться друг с другом непонятным знанием их, и они тяготели друг к другу, слагая естественно братство зари, воспринимая культуру особо».

Из отголосков далекой речи,

С ночного неба, с полей дремоты

Всё мнятся тайны грядущей встречи,

Свиданий ясных, но мимолетных.

Я жду - и трепет объемлет новый...

В «Стихах о Прекрасной Даме» без труда прослеживаются самые многообразные влияния - от библии и Платона до Фета и Валерия Брюсова, но, тем не менее, в первой книге Блока наряду с произведениями весьма несовершенными - временами явно подражательными - немало и других, говорящих о том, что в русскую поэзию пришёл художник, сказавший своё вдохновенное слово в искусстве. В наиболее зрелых стихах о Прекрасной Даме видна вся сила и непосредственность глубокого чувства, прорывающегося даже и сквозь молитвенно-церковные мотивы, так, что читателю явственно слышится, «как сердце цветет» (Фет).

Я плакал, страстью утомясь,

И стоны заглушал угрюмо.

Уже двоилась, шевелясь

Безумная, больная дума...

Здесь каждое слово - гимн любви, и такие стихи знаменуют новую ступень в творчестве Блока, его созревание как большого художника. На наших глазах страсть торжествует свою победу над холодным камнем, над идеалистическими представлениями поэта о любви, над «страшной святостью» веков и тысячелетий.

Внешняя жизнь Блока идет своим чередом. В мае 1901-го он знакомится с творчеством символистов по альманаху «Северные цветы», его особенно волнуют стихи Валерия Брюсова. Лето он проводит в Шахматове (поездки в Боблово знаменуются не просто возрождением прежних отношений с Любовью Дмитриевной, но в них появляется что-то новое, по более позднему признанию поэта - «Вероятно, это было потому, что я сильно светился». Посещает поэт и Дедово, семейство Соловьевых, много беседует с братом Сережей, получив на прощание в подарок только что вышедший первый том сочинений покойного Владимира Соловьева.

Осенью происходят сразу несколько важных событий. Во-первых, Блок наконец переводится на филологический факультет. Во-вторых, случайно встретив на улице Любовь Дмитриевну, он начинает вместе с ней появляться в соборах Петербурга. А ещё он узнает, что его стихи читают. Матери поэта приходит письмо от Ольги Михайловны, о том, сколько сильное впечатление произвела его лирика на их близкого знакомого Борю Бугаева.

С 1902-го года Блок все более сближается с современной литературой. В августе он пошлёт свои стихи в издательство «Скорпион», то есть, в сущности, Валерию Брюсову, поскольку тот в издательстве играл ведущую роль. С октября начнёт посещать собрание сотрудников журнала «Мир искусства», тогда же отдаст стихи в нарождающийся журнал Мережковских «Новый путь».

Однако 1902 приносит и первые утраты: в июле Блоку суждено пережить смерть дедушки Андрея Николаевича Бекетова, в октябре - не сумевшей пережить эту кончину бабушки Елизаветы Григорьевны. Кроме того, Блок вдруг начинает остро чувствовать разницу между крестьянством и своим сословием, когда летом до Шахматова доходят слухи о бунтах в Пензенской и Саратовской губерниях.

И за всеми событиями, огорчениями, надеждами шла его тайная жизнь, его странные обращения к Ней, к «Прекрасной Даме». Любовь Дмитриевна чувствует, что Блок не делает разницы между своим воображаемым идеалом и ней, реальной женщиной, что он видит в ней что-то невероятно возвышенное, и это пугает её.

Но все же циклы «Стихов о Прекрасной Даме» завершаются словами торжества: оказалось, что возлюбленная поэта не отвергла его молений, ответила на его призывы; теперь сбылись самые пылкие чаяния, и отныне он навсегда заслужил вожделенный «венец трудов - превыше всех наград».

Л.Д. Менделеева вспоминала об этом моменте в своём дневнике:

«Я была на вечере со своими курсовыми подругами - Шурой Никитиной и Верой Макоцкой. На мне было моё парижское суконное голубое платье. Мы сидели на хорах в последних рядах, на уже сбитых в беспорядке стульях, невдалеке от винтовой лестницы, ведущей вниз влево от входа, если стоять лицом к эстраде. Я повернулась к этой лестнице, смотрела неотступно и знала: сейчас покажется Блок.

Блок подымался, ища меня глазами, и прямо подошёл к нашей группе. Потом он говорил, что, придя в Дворянское собрание, сразу же отправился сюда, хотя прежде на хорах я и мои подруги никогда не бывали. Дальше я уже не сопротивлялась судьбе; по лицу Блока я видела, что сегодня всё решится, и затуманило меня какое-то странное чувство: что меня уже больше не спрашивают ни о чём, пойдёт все само, вне моей воли, помимо моей воли. <...>

Мы вышли молча, и молча, не сговариваясь, пошли вправо по Итальянской, к Моховой, к Литейной - нашим местам. Была очень морозная, снежная ночь. Взвивались снежные вихри. Снег лежал сугробами, глубокий и чистый. Блок начал говорить. Как начал - не помню, но, когда мы подходили к Фонтанке, к Семёновскому мосту, он говорил, что любит, что его судьба - в моём ответе. Помню, я отвечала, что теперь уже поздно об этом говорить, что я уже не люблю, что долго ждала его слов... Блок продолжал говорить как-то мимо моего ответа, и я его слушала. Я отдавалась привычному вниманию, привычной вере в его слова. Он говорил, что для него вопрос жизни в том, как я приму его слова, и ещё долго, долго. Это не запомнилось, но письма, дневники того времени говорят тем же языком. Помню, что я душе я не оттаивала, но действовала как-то помимо воли этой минуты, каким-то нашим прошлым, несколько автоматически. В каких словах я приняла его любовь - не помню, но только Блок вынул из кармана сложенный листок, отдал мне, говоря, что, если б не мой ответ, утром его уже не было бы в живых». На листке было написано: «В моей смерти прошу никого не винить. Причины её вполне «отвлеченны» и ничего общего с «человеческими» отношениями не имеют. Верую во Единую Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Чаю Воскресения мертвых и Жизни Будущего Века. Аминь».

Блок же в своих воспоминаниях был лаконичен: «Сегодня 7 ноября 1902 года совершилось то, чего никогда ещё не было, чего я ждал четыре года», однако посвятил столь важному для него событию стихотворение:

Я скрыл лицо, и проходили годы.

Я пребывал в Служенье много лет.

И вот зажглись лучом вечерним своды,

Она дала мне Царственный Ответ.

Но то, в чем он видел полное торжество, возможность совершенной гармонии с миром, разрешение всех его загадок и тайн бытия, которые, как полагал юный поэт, его «Владычица Вселенной» держит в своей «неподвижно-тонкой руке», оказалось явной иллюзией, «мгновением слишком яркого света», как скажет он впоследствии, - и его пробуждение от прежних снов и иллюзий было тем горестней, чем меньше окружающая действительность походила на те видения и фантазии, которыми поэт подменял её настоящий облик.

«Стихи о Прекрасной Даме» - молитвы и заклинания. Не случайно к одному из самых важных поэтических свидетельств «Ее явления» он возьмет эпиграф из «Апокалипсиса»:

«И Дух и Невеста говорят: Прииди».

Спустя десятилетия Георгий Адамович скажет о русских символистах в статье «Наследие Блока»: «Если бы тогда Блоку, Белому или Вячеславу Иванову сказали, что впереди революция, что она, а ничто другое, составляет содержание их предчувствий, и даже эти предчувствия оправдывает, они бы, вероятно, такое истолкование отвергли бы. Революция пусть и очень большое событие, но все же не такое, какого они, казалось, ждали: не того характера, не того значения! Им нужно было что-нибудь вроде Второго Пришествия или светопреставления, чтобы соблюден был уровень надежд, волхований и заклинаний...»

5.          «Письма эти будут четвертою книгой его стихов...»

В январе 1903-го года, 2-го числа Блок сделал официальное предложение Любови Дмитриевне Менделеевой и получил согласие её родителей. 3-го он решился написать письмо духовно близкому Борису Бугаеву (Андрею Белому). 4-го, не зная ещё о письме, Белые пишет Александру Блоку. Получив первое послание, каждый из них тут же садится за ответ.

На первый взгляд, язык их писем невнятен и полон тумана. Сами они друг друга понимают прекрасно, с полунамека. Белый позже скажет об этих письмах: «Подчеркиваю заслоненный от всех лик тогдашнего Блока - глубокого мистика; Блока такого не знают; меж тем, без узнания Блока сколь многое в блоковской музе звучит по-другому... Письма Блока - явление редкой культуры: и некогда письма эти будут четвертою книгой его стихов». И сразу же, после первых писем становится ясно различие между этими двумя: Белый - скорее теоретик, Блок - слишком хорошо чувствует идею, призывает Белого к действию.

Из письма Зинаиды Гиппиус Блок узнает о смерти Михаила Сергеевича Соловьева и самоубийстве его жены. «Эта смерть, - вспоминает его тетка М.А.Бекетова, - огорчила всех нас, но для него и для его матери она была настоящим ударом».

17 января 1903 года Блок пишет об этом Белому: «Милый и дорогой Борис Николаевич. Сегодня получил Ваше письмо. Тогда же узнал все. Обнимаю Вас. Целую. Верно, так надо. Если не трудно, напишите только несколько слов - каков Сережа? Милый, возлюбленный - я с Вами. Люблю Вас. Глубоко преданный Вам. Ал. Блок».

19 января, после панихиды, Белый пишет ответ Блоку (после пережитого слова его полны мистики): «Все к лучшему. Все озарено и пронизано светом, и вознесено. На улицах вихрь радостей - метель снегов. Снега. С восторгом замели границу жизни и смерти. Времена исполняются, и приблизились сроки...»

30 января, в самом конце этого месяца потрясений, Блок встретился с Валерием Брюсовым на вечере журнала «Новый путь» в Петербурге. Благодаря личному знакомству в альманахе «Северные цветы» появилась его публикация. 1 февраля Блока посылает Брюсову стихи и вместе с ними письмо: «Посылаю Вам стихи о Прекрасной Даме.

Заглавие ко всему отделу моих стихов в «Северных цветах» я бы хотел поместить такое:

«О вечно-женственном». Литературный дебют Блока состоялся в марте: в 3-м номере журнала «Новый путь» появились 10 стихотворений с общим названием «Из посвящений», следом - 3 стихотворения опубликованы в «Литературно-художественному сборнике» студентов Петербургского университета и ещё 10 стихотворений - в альманахе «Северные цветы». Брюсову не понравилось предложенное Блоком «соловьевское» название цикла, и

он дал другое, взятое и стихотворения «Вхожу я в темные храмы...» Это название станет позже и названием книги: «Стихи о Прекрасной Даме».

Первый стихотворный отклик на поэзию Блока (как и на чаяния Андрея Белого и Сергея Соловьева) даст тот же Брюсов. Он напишет стихотворение «Младшим»:

Они Ее видят. Они Ее слышат.

С невестой жених в озаренном дворце!

Светильники тихое пламя колышут,

И отсветы радостно блещут в венце.

<...>

Там, там за дверьми - ликование свадьбы,

В дворце, озаренном с невестой жених!

Железные болты сломать бы, сорвать бы!

Но пальцы бессильны и голос мой тих.

В стихах звучит и легкая зависть, и чуть заметная ирония, и горькое чувство: «мне не дано». Блок в мае 1904 года занесет в записную книжку: «Брюсов скрывает своё знание о ней», отнесясь к признанию Брюсова подозрительно.

Таким образом, Блок входит в литературную среду, но предпочитает ей узкий круг близких людей.

В марте он встречает друга на долгие годы. Его характеристики друга - в его письмах: «В Петербурге есть великолепный человек: Евгений Иванов. Он юродивый, нищий духом, потому будет блаженным», - скажет он Белому в 1904-м году. В 1908-м напишет жене, что верит «до глубины души одному только человеку - Евгению Иванову».

6.          Пары: гармоничная и не слишком.

Летом 1903 года он опять сопровождает мать на лечение в Бад-Наугейм, как 6 лет назад. Но сейчас его мысли целиком заняты Л.Д.Менделеевой:

«... Если у меня будет ребёнок, то хуже стихов. Такой же... Люба. Любочка. Любушка. Если Люба наконец поймет, в чем дело, ничего не будет. Мне кажется, что Любочка не поймет. У Любочки щечки побледнели. Глазки открылись. Волосы растрепаны. Ручки исцарапала. Совсем беспомощная - слабенькая. У Любочки пушок на лике. Золотистый. Красное вечернее солнышко её насквозь проглядывает. Пушок золотой.

Из семьи Блоков я выродился. Нежен. Романтик. Но такой же кривляка»

О Любови Дмитриевне того времени М.А.Бекетова вспоминала: «Любовь Дмитриевна носила розовые платья, а великолепные золотистые волосы заплетала в косу. Нежный бело-розовый цвет лица, черные брови, детские голубые глаза и строгий, неприступный вид. Такова была Любовь Дмитриевна того времени».

Перед отъездом он шлет приглашения Сергею Соловьеву и Андрею Белому. Он хочет видеть их шаферами на своей свадьбе. Внезапная смерть отца белого, Николая Васильевича Бугаева, ломает все планы «блоковского друга по переписке». Сережа долго колеблется: что-то в новых стихах и письмах Блока его настораживает. Он пишет отказ, ссылаясь на «состояние нервов», но в последний момент срывается и приезжает в Шахматово незадолго до свадьбы.

17 августа 1903 года, день венчания, начался с дождя. Но потом стало понемногу проясняться. Венчались в церкви села Тараканова, которое стояло между Шахматовом и Бобловом. Обряд был по-старомодному чист, строг, торжественен... Молодым, вышедшим из церкви, крестьяне по давнему обычаю поднесли хлеб-соль и пару гусей в алых лентах... Сергею Соловьеву свадьба эта увиделась настоящим таинством, а невеста - образом, вышедшим из блоковских стихов.

Их находили удивительно гармоничной парой, «они на холме двое как сказка», говорит Е.П. Иванов. «У них все совершалось как-то не обиходно, не так, как у других людей. Его работы в лесу, в поле, в саду казались богатырской забавой: золотокудрый сказочный царевич крушил деревья, сажал заповедные цветы в теремном саду. А вот царевна вышла из терема и села на солнце сушить волосы после бани. Она распустила их по плечам, и они покрыли её золотым ковром почти до земли: не то Мелиссанда, не то - золотокудрая красавица из сказок Перро», - скажет позднее М.А.Бекетова.

В январе 1904 Александр Блок и Любовь Дмитриевна отправились в Москву на долгожданную встречу с Андреем Белым. Брюсов в то время как раз затевал новый журнал «Весы», который призван был сыграть важнейшую роль в истории русского символизма. На его страницах будут печататься виднейшие представители этого направления. Получил предложение от Брюсова и Александр Блок. Но все же главной целью поездки была совсем не эта, а встреча с Андреем Белым и его кругом единомышленников, «Аргонавтов», в большинстве своём - студентов Московского университета.

Они все знают стихи Блока, читают их с упоением, заучивают наизусть.

Предстоящая встреча пугает и Белого, и Блока: смогут ли они обрести то же понимание, что и в письмах? Не возникнет ли при личной встрече что-нибудь лишнее?

Но вся официальность этой встречи, как и все возможные опасности улетучились быстро. Сначала они испытали чувство сродни разочарованию. Блок сразу ощутил, что с Белым ему трудно говорить. Белому Блок показался не похожим на автора стихов, столь его глубоко тронувших: «Не было в нем никакой озаренности, мистики, сентиментальности «рыцаря Дамы», - статный, крепкий, обветренный - «не то «Молодец» сказок; не то - очень статный военный...»

Всем сразу бросилось в глаза их внешнее несходство. Зинаида Гиппиус в своих воспоминаниях о Блока рисует их портрет контрастными красками: «Серьёзный, особенно неподвижный, Блок - и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые, глухие слова Блока - и бесконечно льющиеся водопадные речи Бори, с жестами, с лицом вечно меняющимся - почти до гримас. Он то улыбается, то презабавно и премило хмурит брови и скашивает глаза. Блок долго молчит, если его спросишь. Потом скажет «да». Или «нет». Боря на все ответит непременно: «да-да-да» ... и тотчас унесётся в пространство на крыльях тысячи слов. Блок весь твердый, точно деревянный или каменный. Боря весь мягкий, сладкий, ласковый...»

Но никакие различия не мешали их единению, их, как позже выразится Блок,

«таинственной близости». И все внешние несоответствия и препятствии рухнули, стоило им встретиться и ощутить тайное свое родство.

За две недели, проведённые в Москве, все четверо - Блок, Белый, Сергей Соловьев и Любовь Дмитриевна сблизились ещё больше, проведя вместе лучшее, счастливейшее время.

Блок поразил Белого своей молчаливой искренностью, обдуманностью и вескостью редких фраз. Он чувствовал себя хорошо среди своих, несмотря на ироничные и эксцентричные выходки Сергея Соловьева. Даже фанатичное следование Владимиру Соловьеву и вообще «теоретическую» чрезмерность троюродного брата Блок готов терпеть. В Любови Дмитриевна Серёжа с редким упорством видит земное воплощение «Софии Премудрости Божьей», а в них троих - союз, братство «посвященных». Он мечтал о том, что им всем суждено сыграть значительную роль в будущем перерождении России.

Сергей Соловьев не видел разницы между идеей и её воплощением, и был готов довести идею до буквальности. Именно поэтому Блок, почувствовав, что «это все не то», и сказав об это другим, натолкнётся на глухую стену непонимания со стороны своих друзей - менее трезвых, «больных идеей».

И тем не менее, не всё в Москве было приятно. Белый попытался ввести Блока в круг своих друзей и знакомых, и это было серьёзной ошибкой. Все дело в том, что во взвинченном, неуправляемом, иногда «лживом до искренности» Боре не было фальши, вся «обманчивость» была его естеством. В его же друзьях была какая-то «накрученность», неестественность, от которой Блок быстро уставал. Когда поэт попадал на люди, подобная деланность, неправда этих собраний ощущались им очень остро. Белый и через многие годы будет вспоминать с содроганием: «Молодые декаденты желали подладиться к «мистикам» А.Блоку и А.Белому, теософы желали показать, что и они «декаденты» ...

Тогда некий присяжный поверенный, равно далекий от искусства, теософии и мистики, громким басом воскликнул, представляясь, что и он чем-то охвачен: «Господа, стол трясется...» Белый сокрушался, ему было стыдно за москвичей и обидно: «каждый в отдельности был ведь и чуток, и тонок, а коллектив из каждого извлекал только фальшивые звуки».

Каменно промолчав весь вечер в религиозно-философском кружке, признался, выйдя на воздух, что ему все крайне не понравилось.

-              Люди? - невольно вырвалось у Белого.

-              Нет. То, что между ними, - веско ответил Блок.

Блок вообще сторонился шумных компаний, не любил всё постороннее. Давняя детская нелюдимость обернулась нежеланием играть какие-либо навязанные извне роли. В отношениях с близкими Блок всегда был нежен и ласков, очень внимателен и чуток к собеседнику. Но терпеть не мог именно фальши больших сборищ, предпочитал одинокие прогулки.

Однако в целом о Москве у него остались тёплые воспоминания. Блок жил жизнью их маленького братства, восхищался обликом древней столицы. В письме матери Блок напишет: «Будет так много хорошего в воспоминании о Москве, что я долго этим проживу». Впрочем, своя память останется и о литературных собраниях, и в том же письме он скажет: «Видеть Мережковских слишком не хочу. Пьяный Бальмонт отвратил от себя, личность Брюсова тоже для меня не желательна». Последнее стоит подчеркнуть, потому что от поэта-Брюсова Блок не отказывается. Брюсов значит слишком много для «младших», он оказывает влияние на всех. Через двадцать лет большинство его стихов будет казать манерными, выспренними и риторическими. Но тогда многими, в том числе Блоком, Белым и Сергеем Соловьевым, они читались как откровение. Именно благодаря Брюсовскому сборнику «Граду и миру» в поэзию Блока входит образ современного, страшного, порочного города.

Опять же о Брюсове они говорят с Белым в Москве, о Брюсове - его письма Белому. Уже детом Блок скажет ему, что Брюсов не поэт, а математик, но в тот момент, зимой, он находится под сильным впечатлением от его поэзии.

Что-то новое начинает постепенно искать выходы в поэзии Блока того времени. Идёт кардинальное переосмысление системы ценностей, Блок чувствует - старое ушло. В письме к Белому он откровенен: «Мы поняли слишком много - и потому перестали понимать. Я не добросил молота - но небесный свод сам раскололся. И я вижу, как с одного конца ныряет и расползается муравейник пассажиров, расплющенных сжатым воздухом в каютах, сваренных заживо в нижних этажах, скрученных неостановленной машиной (меня «Петропавловск» совсем поразил) - говорит он, имея в виду гибель броненосца Петропавловск, потопленного японской эскадрой, -ас другой - нашей воли, свободы, просторов. И так везде - расколотость, фальшивая для себя самого двуличность, за которую я бы отомстил, если б был титаном, а теперь только заглажу её».

Последнее, что осталось в нём от него прежнего - воспоминания о Москве - он отсылает Белому 9 апреля в виде нескольких стихотворений. Потом он берёт паузу - начатые в апреле - мае стихотворения были закончены лишь через несколько месяцев. «Господи! - восклицает он, - Без стихов давно! Чем это кончится? Как черно в душе. Как измученно!» Относясь к самому себе с некоторой иронией, эту запись в дневнике он озаглавит как «Ante noctem» («Перед ночью»), обыгрывая заглавие раздела в сборнике стихов. Творческий кризис воспринимается им как ночь, отсутствие света.

Странное, тревожное выдалось в 1904-м году лето. Май ознаменовался снегом, в июне над Москвой прошёл смерч. В первой половине июля в Шахматове появляются Белый и А.С.Петровский - один из немногих московских символистов, через несколько дней приехал и Соловьев.

Блок живет теплой дружбой, он видит, что их братству приходит конец, что их пути расходятся, и потому немногословен. Он полон сомнений, но его редкие фразы не достигают ушей товарищей, они ещё полны мистических мечтаний. Каждый жест Любови Дмитриевны истолковывается ими в соловьевском духе - вроде бы в шутку - они не замечают, что этим не дают ей покоя, не ощущают неловкости этой ситуации, не понимают, насколько они напоминают глупых московских мистиков. Своей нелепой верой в уже несуществующие идеалы они разочаровывают Блока.

Именно об этом и свидетельствует цикл «Распутья» (1902-1904), заключающий книгу «Стихов о Прекрасной Даме» и стоящий в ней особняком. Он во многом резко отличается от предшествующих стихов поэта и знаменует переход к иному - более зрелому - этапу его творчества, более широкому кругу переживаний, раздумий, стремлений.

В его новых стихах явно чувствуется тревога, растерянность, потому что поэт и сам не знает, как сочетать ту мечту о слиянии с возлюбленной, какая казалась дотоле мистической и недостижимой, с повседневной жизнью, как сочетать «земное» чувство с «небесным», в них отражается эта противоречивость.

Отныне жизнь представала перед поэтом со всеми своими самыми острыми и непримиримыми противоречиями, в угрюмых, горьких и грозных чертах; грохот крушения созданных им в своей мечте «великолепных миров» - великолепных, но не выдержавших испытания суровой реальностью - слышится на всем протяжении его лирики того времени. Это состояние крушения идеалов отчетливо видно в его стихах:

Потемнели, поблекли залы.

Почернела решетка окна.

У дверей шептались вассалы:

«Королева, королева больна».

И король, нахмуривший брови,

Проходил без пажей и слуг.

И в каждом брошенном слове

Ловили смертный недуг.

 

У дверей затихнувшей спальни

Я плакал, сжимая кольцо.

Там - в конце галереи дальней

Кто-то вторил, закрыв лицо.

 

У дверей Несравненной Дамы

Я рыдал в плаще голубом.

И, шатаясь, вторил тот самый –

Незнакомец с бледным лицом.

 

7.          Прекрасная Дама - ушла. Но пришла революция.

После отъезда «мистических братьев» Блок работает над рукописью своей первой цельной книги: «Стихи о Прекрасной Даме». Прошлое ещё помнится ему, но его уже нельзя вернуть. Осенью, в октябре, в издательстве «Гриф» вышла его книга. Книга получилась многозначной и зачастую непонятной даже для людей символистского круга, за исключением, разве что, круга близких друзей Блока. Для самого Блока это было уже прошлое - любимое, лелеемое, но прошлое.

Как человек тонко и остро чувствующий, подлинный мистик, Блок как никто другой почувствовал Ее приближение, Ее прибытие и Ее уход.

11 октября он подводит черту под этим прошлым в своем дневнике:

«И оставила на башне, обращенной на восток

Утром я бродил в долине, не замеченный тобой

И заметил дымке синей нежный облик голубой

Отходящей...

Дальше и нельзя ничего. Все это прошло, минуло, исчерпано».

Приезд Белого в Петербург зимой 1905-го пришелся на 9 января, день, который войдёт в историю как Кровавое воскресенье. Он шел по улицам и поражался взбаламученному виду столицы, тревожным разговорам, долетавшим до ушей: «Примет». - «Не примет». - «Пошли уж. С иконами!» - «Неужели же будут стрелять: по иконам!» - «Не будут...» Блока он застал дома, и его невозможно было узнать. Друг был встревожен до крайности: быстро расхаживал по квартире, нигде не находил себе места. Каждые десять минут приходили вести об убитых и задавленных. Александра Андреевна хваталась за сердце и говорила о муже, отчиме Блока: «Поймите же, Боря, что он - ненавидит все это... А должен стоять там... Присяга...» К счастью, Францу Феликсовичу и его подразделению довелось охранять мост, где обошлось без столкновений с демонстрантами.

Позже, встретившись за одним столом и с Блоком, и с его отчимом, Белый увидит Франца Феликсовича как человека по-своему беззащитного и милого. Он старается быть деликатным при разговорах о произошедшем, «опускает длинный нос, точно дятел, в тарелку», при словах о «подлых расстрельщиках», произнесенных Блоком.

Блок - беспощаден. Он пишет стихи, в которых отчетливо слышатся жесткие, дробные звуки, как при движущемся строе:

Шли на приступ. Прямо в грудь

Штык наточенный направлен.

Кто-то крикнул: «Будь прославлен!»

Кто-то шепчет: «Не забудь!»

Вместе с этим в ноябрьском выпуске журнала «Новая жизнь» появятся ещё два - «Барка жизни встала...» и «Вися над городом всемирным...», и номер будет изъят цензурой.

Во время визита в Петербург Белый деятелен и кипуч: входит в круг Мережковских, знакомится с петербургскими литераторами, посещает собрания на квартире Розанова, на квартире Сологуба... И все же из шумной литературной жизни он все чаще сбегает к Блоку. Ему хочется сидеть с другом часами, молчать о своём - в этих встречах всегда было мало слов, много понимания и совершенно особый уют. Тогда Белый впервые заметил усталость в глазах Блока. Блок будет говорить, выводя Белого в очередной раз на прогулку: «Знаешь, здесь - как-то так... Очень грустно... Совсем захудалая жизнь... Мережковские вот этого не знают». Мережковские, у которых Белый остановился, не могут понять его привязанности к Блоку, не понимают их взаимного молчания: «Удивительная аполитичность у вас: да, мы, вот, - обсуждаем, а вы вот - гуляете...» Блоку чуждо это желание выставить все напоказ, обсудить каждую мелочь, для него это не способ постижения истины. Он понимает все в одиночестве, изредка - в прогулках с друзьями, но не посредством прений и споров.

На особенный же день приходится и отъезд Белого - 4 февраля. В Москве Иваном Каляевым убит генерал-губернатор великий князь С.А.Романов. Сразу после прощания Блок посылает Белому письмо: «Как хорошо было с Тобой в Петербурге! Сейчас мы узнали об убийстве Сергия Александровича. В этом - что-то очень знаменательное и что- то решающее. Это случилось, когда мы прощались с Тобой на платформе».

Блок чувствовал, что наступает что-то новое, что Россия вступила в год потрясений, что время стало тревожное. 16 апреля, в страстную субботу, он прощается с Ней в стихотворении, которое впоследствии откроет второй том его стихотворений:

Ты в поля отошла без возврата.

Да святится Имя Твое!

Снова красные копья заката

Протянули ко мне острие...

Он прощается навсегда, «без возврата», и этого ему не могут простить даже самые близкие. Они назовут это изменой. Но Блок не изменял, мир вокруг менялся, менялась Россия, и он менялся вместе с ней.

Неизвестно, как и чем могли бы завершиться трагические настроения и «апокалиптические» чаяния поэта, если бы не революция, преобразившая самый строй его переживаний и раздумий. Революция открыла перед ним, так же, как и перед миллионами других людей, огромные перспективы, о которых он раньше даже не подозревал. В грозах и бурях революции перед поэтом открылся новый простор - многообразный, многоцветный, влекущий, населенный живыми людьми, а не бесплотными видениями. Блок совершил открытие, очень важное для него, пусть оно и кажется таким наивным со стороны:

... в новый мир вступая, знаю,

Что люди есть, и есть дела...

Возрождение к жизни, возращение к людям - это как раз и было подобно чуду, которое поэт назвал «вторым крещеньем», ибо на смену вере во всеобщую гибель пришла иная вера - вера в жизнь, вера в человека, самого простого и обыкновенного, не идеализированного, а потому великого и прекрасного, вера в будущее.

Чем же именно обогатила творчество Блока революция? Тем, что до того отвлеченно мечтательное (а потому, как мы видели, приведшее к трагически переживаемому поэтом кризису) чувство «единства с миром», возможность воплощения которого поэт прежде видел в любовном сочетании со своей «Прекрасной Дамой», ныне обрело иной характер - не эгоистично ограниченный, а общественный, широкий. На пути Блока «от личного к общему», как он сам впоследствии выразится, 1905 год сыграл важнейшую роль.

Впрочем, не все уроки революции Блок усвоил достаточно глубоко и основательно, он видел в революции взрыв стихийных сил, подобных грозе, буре, землетрясению, обвалу в горах, вот почему революция казалась ему не только истинно прекрасной, но и единственно жизненной.

Все это в корне изменило характер переживаний поэта и самым существенным образом отозвалось в его творчестве - вот почему сам Блок неизменно относил революцию 105 года к важнейшим событиям своей жизни, «особенно глубоко» повлиявшим на него.

8.          Всеобщий конфуз.

10 июня из Дедова в Шахматово приезжают Андрей Бёлый и Сергей Соловьев. Каждый из них переживает свой духовный кризис. Воспоминания о прошлом счастливом лете вселяют в них особые надежды. Они с радостью думают о предстоящей встрече с Блоком и Любовью Дмитриевной. Позже Белый вспоминал: «Хотелось и просто втроем помолчать: без слов». Когда друзья ехали в Шахматово, их настигла гроза, в поезде от Крюкова до Подсолнечной их сопровождал град. Но все это воспринималось через призму предчувствия счастья встречи, хотя стоило понимать это как предзнаменование, странно, что символисты, уделявшие столько внимания каждому тайному знаку, не распознали этот сразу же. Встретившись, наконец, с Блоком с женой и матерью, они почувствовали, что разница между прошлым и этим летом весьма существенна. Тень легла на их прежнее братство. «Белый пишет в «Воспоминаниях»: «Приехали\», - сказал он в нос; с не очень веселой улыбкой раздвинулся рот, и мутнели глаза; в сером, отяжелевшем лице подчеркнулись морщиночки...Не помню, что делали, что говорили мы в комнате, где усадили, но суета сменилась всеобщим конфузом: мы что-то спугнули; и поднималась тяжесть налаживаемого общенья; Сережа деспотически нам диктовал неумелую разговорную тему».

Соловьев хватался за прошлое, хотел, чтобы все было как раньше, требовал от всех верности прежним идеалам, несмотря на то, что его собственная вера в заветы дяди уже пошатнулась. К тому же он переживал увлечение «чеканной» поэзией Брюсова, и стихи Блока начали казаться ему «романтическою невнятицею». Прежнее же поклонение Любови Дмитриевне - насмешкою. Блок постоянно был темен и сумрачен, стремился к уединению. Однажды зачитал им несколько стихотворений, написанных в 1905 году: с болотами, топями, «тварями весенними», «болотными чертенятками» ...

И сидим мы, дурачки, -

Нежить, немочь вод.

Зеленеют колпачки

Задом наперед, -

это четверостишие показалось Соловьеву и Белому насмешкой над их общим прошлым.

Все постоянно было не так, напряжение росло, ширилось, становилось ощутимым на ощупь. Разрешилось же оно неожиданно: Сергей Соловьев, выйдя погулять, пошел в сторону леса. Увлекшись неожиданно пейзажем, он вдруг решил отчего-то, что если побредёт за горящей над зарею звездой - через леса, болота, не оборачиваясь, все прямо и прямо, то их мистическое братство будет спасено... Ночью он чудом выбрался из лесу к Боблову. Девушке в розовом платье, сестре Любови Дмитриевны, долго объяснял, что заплутал. Его приняли радушно - Мария Дмитриевна Менделеева узнала шафера на свадьбе Блока и Любы. В самом радужном настроении вернулся он на следующий день в Шахматово.

Вместо «спасения братства» его ждало возмущение Александры Андреевны. Оказалось, что в Шахматове прошлой ночью не спал никто - боялись, что Сережа утонул в болотной трясине, тревожились, искали... Утром Белый напал на след пропавшего... Все были поражены не столько беспечностью Соловьева, сколько его безрассудством по отношению к друзьям. За него беспокоились, а он то шутил в ответ, то ссылался на высокие «мистические причины». Мать Блока взорвалась, обругала его. Соловьев и это воспринял весьма беспечно, но тут за друга обиделся Белый. Утром он уехал, успев передать через Соловьева записку Любови Дмитриевне - записку с признанием в любви. Соловьев уехал через два дня - эти два дня они исступленно сражались с Блоком в карты, не говоря друг другу ни слова.

С отъездом «мистических братьев» Блок ассоциирует отдаление своего прошлого. Он пишет стихотворение «Балаганчик», будучи все ещё под впечатлением недавней встречи с братьями, её натянутости, театральности.

Вот открыт балаганчик

Для веселых и славных детей,

Смотрят девочки и мальчик

На дам, королей и чертей.

И звучит эта адская музыка,

Завывает унылый смычок.

Страшный черт ухватил

карапузика,

И стекает клюквенный сок.

 

Вот она - эта неестественность чувств и действий - клюквенный сок вместо крови, смычок не играет, а «завывает», потому что все не то, все уже не то, прискучило и надоело. Стихотворение - это микродрама, и ему ещё придется сыграть свою непростую роль в жизни Блока.

27 августа Блок с женой возвращается в Петербург. 17 октября, взволнованный революцией, в день выхода царского манифеста он среди толпы. В одной из уличных процессий он нёс во главе красный флаг. Но 30 декабря он пишет отцу: «Никогда я не стану ни революционером, ни «строителем жизни», и не потому, чтобы не видел в том или другом смысла, а просто по природе, качеству и теме душевных переживаний».

Блок видит, что и здесь, внутри общественного волнения, он одинок. И понимает он это волнение сам по себе, наедине с жизнью.

9.          «Нельзя быть одновременно с Богом и с чертом».

Воспоминания о неудавшемся лете не отпускают его. 2 октября 1905 года он пишет Белому, надеясь на понимание с его стороны: «Право, я Тебя люблю. Иногда совсем нежно и сиротливо... Ты знаешь, что со мной летом произошло что-то страшно важное. Я изменился, но радуюсь этом... Я больше не люблю города или деревни, а захлопнул заслонку своей души. Надеюсь, что она в закрытом наглухо помещении хорошо приготовится к будущему... Не могу сказать, как радостно и постоянно Тебя люблю...»

13 октября Белый пишет ответ, нервный, напряженный, выплескивая в письме всю боль от недавно пережитого: «Летом, когда мы с Сережей были в Шахматове, мы оба страдали от внезапных осложнений в одном для меня и Сережи реальном мистическом пути, о котором я много и долго говорил Тебе в свое время и против которого Ты не возражал (почему?) ... Когда же нужно было совершить отплытие в сторону долга и Истины, а не бытия просто за чаем и мистическими разговорами, все запуталось: тут, без сомнения, Твоя неподвижность оказала влияние. Все осложнилось. Мы с Сережей почти обливались кровью...»

Белый возмущен тем, что Блок не «принял делом» тот путь, который ему был предложен, но и не «проклял все это», как должен был. Белому кажется, что Блок «эстетически наслаждался чужими страданиями», в то время как друзья его «почти обливались кровью». Он не может понять, что Саша в тот момент был отстранен от всей их жизни, этот процесс начался в нём ещё год назад - прошлым летом он тоже мало реагировал на их присутствие, но тогда ещё не полностью выпал из жизни. Сейчас же в нём идёт такая сильная внутренняя борьба, такая серьёзная смены системы ценностей, что все переживания и страдания друзей мало что значили - он делал больно ненамеренно, по невнимательности.

В конце письма Белый несколько смягчается, в нём просыпается человеческое чувство:

«Дорогой Саша, прости мне мои слова, обращенные к тебе от любви моей, но я говорю тебе, как облеченный ответственностью за чистоту одной Тайны, которую ты предашь или собираешься предать. Я Тебя предостерегаю - куда Ты идешь? Опомнись! Или брось, забудь - Тайну. Нельзя быть одновременно и с Богом, и с чертом».

Блок отвечает товарищу сразу же: «Целый день сегодня мне было очень больно, но совсем не обидно». Он берёт вину на себя за свою невнимательность и нечуткость, он «никогда не умел выражать точно своих переживаний. Готов он и отказаться от прежнего: «Я не мистик, а всегда был хулиганом, я думаю». Он принимает все упреки Белого, кроме одного: страданиями друзей он не наслаждался, он не таков. И в то же время он готов пойти на жертву, если это нужно: «Милый Боря. Если хочешь меня вычеркнуть - вычеркни. В этом пункте я маревом оправданий не занавешусь».

Однако возникшее напряжение разряжается приездом Белого в Петербург в декабре. Поначалу они чувствую неловкость, но разговор все же идет теплый. Как впоследствии вспоминал Белый, «Блок сумел, точно тряпкой, снимающей мел, в этот вечер стереть все сомненья. Их предновогодние письма после отъезда Белого в Москву полны покоя и счастья. Белый признается другу, что любил его всегда, «но не чувствовал такой близости, как теперь». Блок тоже полон умиротворения: «Родной мой и близкий брат, мы с Тобой чудесно близки, и некуда друг от друга удаляться, и одинаково на нас падает белый мягкий снег, и бледное лиловое небо над нами...»

13 января 1906 года в том же умиротворении он пишет стихотворение, обращенное и посвященное Белому:

Милый брат! Завечерело.

Чуть слышны колокола.

Над равниной побелело -

Сонноокая прошла...

Возвратясь, уютно ляжем

Перед печкой на ковре

И тихонько перескажем

Все, что видели, сестре...

Он вспоминает все их братские встречи втроем, все их хождения по переулкам. Тепло и с чувством, отдавая определенную дань общему прошлому.

Но январь для Блока ознаменован также появлением и другого произведения. Георгий Чулков собирается создать театр «Факелы». Блоку же он предлагает сделать пьесу из стихотворения «Балаганчик». 23 января она была закончена. И именно с «Балаганчика» начинается цикл лирических драм Блока. В гротескно очерченном сюжете «Балаганчика» Блок увидел скорое будущее.

Они с Любовью Дмитриевной зовут Белого в Петербург. Тот же понял недавнее примирение по-своему. Его любовь к жене Блока разгорается все сильнее, и ради соединения с ней он готов переселиться в Петербург. Но с первой же встречи все пошло совсем не так, как он ожидал. Перед своим визитом он послал блокам куст пышной гортензии. Эта посылка была воспринята неверно, только войдя, он почувствовал, что она всех покоробила. Прежней, зимней теплоты не было ни в комнатах, ни в душах. При следующей встрече Блок прочитал «Балаганчик», и настала очередь Белого понять все неправильно. Он содрогнулся: «Нелепые мистики, ожидающие Происшествия, девушка, косу (волосяную) которой считают за смертную косу, которая стала «картонной невестой», Пьеро, Арлекин, разрывающий небо, - все бросилось издевательством, вызовом: поднял перчатку!»

Начинается полоса отчуждения между друзьями. Блок отдаляется от Белого, чувствуя его раздражение, хоть и не понимая его. У поэта впереди выпускные университетские экзамены, кроме того, он составляет второй сборник стихов, который назовет «Нечаянная радость». Белый же проводит дни за разговорами с Любовью Дмитриевной. Она рассержена ролью, которую ей постоянно навязывают. Ей надоело быть неприкасаемым идеалом, ей невыносима её прежняя роль, она хочет иметь свою роль и судьбу и стать актрисой, как мечтала в юности. Идёт мучительная пора взаимных объяснений.

26 февраля наконец происходит взаимное объяснение. Белый, торжествуя победу, отрывает Блока от занятий, настаивая на разговоре. Позже он вспомнит:

«Она призналась, что любит меня и ... Блока; а через день: не любит - меня и Блока; еще через день: она любит его - как сестра; а меня - «по-земному»; а через день все - наоборот; от эдакой сложности у меня ломается череп и перебалтываются мозги; наконец: она любит меня одного; если она позднее скажет обратное, я должен бороться с ней ценой жизни (ее и мое); даю клятву ей, что я разнесу все препятствия между нами иль - уничтожу себя.

С этим являюсь к Блоку: «Нам надо с тобой говорить»; его губы дрогнули и открылись: по-детскому; глаза попросили: «Не надо бы», но натягивая улыбку на боль, он бросил: - Что же - рад.

<...>

Я стою перед ним в кабинете - грудь в грудь, пока ещё братскую: с готовностью - буде нужно - принять и удар, направленный прямо в сердце, но не отступиться от клятвы, только что данной; я - все сказал, и я - жду; лицо его открывается мне в глаза голубыми глазами; и - слышу ли? - Я - рад... - Что ж ...

Силится мужественно принять катастрофу и кажется в эту минуту прекрасным: и матовым лицом, и пепельно-рыжеватыми волосами.

Впоследствии не раз вспоминал его - улыбкою отражающим наносимый ему удар; вспоминал: и первое его явление у меня на Арбате, и какое-то внезапное охватившее нас замешательство...»

10.              Прекрасная «Незнакомка».

Белый, окрыленный неожиданным простором действий, несется в Москву, он собирается с Любовью Дмитриевной за границу, и многое нужно уладить. С Л.Д. они переписываются ежедневно. Но в письмах все то же: она то любит Белого, то Блока... Во второй половине апреля Белый мчится обратно в Москву, навстречу новым разговорам с Любовью Дмитриевной. Блоку же, кажется, совершенно все равно. Ему есть чем заняться: он усиленно готовится к выпускным экзаменам, а иногда и вовсе исчезает из дому, бродит по кабакам на окраинах города. Вместо желанного когда-то братства к нему пришло полное одиночество. Впрочем, как известно, он всегда чувствовал себя одиноким среди остального мира. Однажды после экзамена он уезжает в Озерки, дачное место под Петербургом, возвращается с серым лицом, идет нетвердой походкой. На вопрос жены: «Ты - пьян?» отвечает неохотно: «Да, Люба, - пьян». «Я спросил ее, как относится Блок к нашему будущему, - вспоминает Белый, - «Сел на ковер и сделал из себя раскоряку, сказав: «Вот так со мной будет». Этот день был днем рождения нового, блистательного его стихотворения и новой стихотворной эпохи в лирике Блока. Именно тогда он написал:

По вечерам над ресторанами Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными Весенний и тлетворный дух...

Образ «Незнакомки» был воспринят современниками на ура. Евгений Иванов впоследствии говорил, что Блок однажды провел его по тем местам, которые отражены в стихотворении, что он сам, своими глазами видел «позолоченный» крендель на вывеске кафе, и шлагбаумы, слышал «скрип уключин» и «женский визг». Белый тоже вспоминал: «Переулки, которыми водил меня Блок, я позднее узнал; я их встретил в «Нечаянной радости»; и даль переулочную, и - крендель булочной...» Критики начинают говорить о Блоке, как о последователе «фантастического реализма» Достоевского, друзья-символисты пытаются разглядеть за образом Незнакомки то самое, «вечно-женственное», пусть и запрятанное так далеко. Реальность стихотворения раздвоена, двоятся и черты самой Незнакомки.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И не понять, реальна ли вообще эта женщина, или она плод пьяного воображения автора, фантом, галлюцинация.

Стихотворение быстро стало популярным настолько, что столичные проститутки стали рядиться в незнакомок, в надежде на то, что поэт не единственный, кому удастся разглядеть некую тайну даже за самым грязным обликом. К. Чуковский позже напишет в своих воспоминаниях о поэте: «Я помню ту ночь, перед самой зарей, когда он впервые прочитал «Незнакомку», - кажется, вскоре после того, как она была написана им. Читал он ее на крыше знаменитой Башни Вячеслава Иванова, поэта-символиста, у которого каждую среди собирался для всенощного бдения весь артистический Петербург. Из Башни был выход на пологую крышу, и в белую петербургскую ночь мы, художники, поэты, артист, опьяненные стихами и вином, - а стихами опьянялись тогда, как вином, - вышли под белесое небо, и Блок, медлительный, внешне спокойный, молодой, загорелый (он всегда загорал уже ранней весной), взобрался на большую железную раму, соединявшую провода телефонов, и по нашей неотступной мольбе в третий, в четвертый раз прочитал эту бессмертную балладу своим сдержанным, глухим, монотонным, безвольным, трагическим голосом. И мы, впитывая в себя ее гениальную звукопись, уже заранее знали, что сейчас ее очарование кончится, а нам хотелось, чтобы оно длилось часами, и вдруг, едва только он произнес последнее слово, из Таврического сада донеслось до нас многоголосое соловьиное пение...»

В то время, как Блок погружен в своё творчество, Белый и Любовь Дмитриевна решают, что им пора расстаться на пару месяцев, с тем чтобы в августе встретиться вновь и ехать за границу, в Италию. Между всеми тремя - странные отношения, запутанные во многом из-за непоследовательного поведения Любови Дмитриевны. В своих письмах к Белому она пишет, что не любит его и, в сущности, никогда не любила. Белый продолжает настаивать на своем, дождавшись же поездки Блока в Москву, срывается вместе и настаивает на встрече. Встреча происходит в ресторане «Прага» и заканчивается тяжелым, неприятным разговором, после которого Блок просто встает и уходить, не оборачиваясь. Белый вспоминал потом:

«... Он, увидев меня, мешковато встает; он протягивает нерешительно руку, сконфузясь улыбкой, застывшей морщинками, я подаю ему руку... И - мы садимся, чтобы предъявить ультиматумы; он предъявляет, конфузясь, и - в нос: мне-де лучше не ехать. <...> Мы выходим из «Праги»; повертываясь к Поварской, Блок бросает косой, растревоженный взгляд, на который ему отвечаю я мысленно: «Еще оружия нет: успокойся!»

В силу истеричности характера Белый на грани безумия. Он напряжен, как натянутая струна, на карту поставлена его любовь к другу и его любовь к женщине, обе - отравляют. Он думает то об убийстве, то о самоубийстве. По его письму от 9 августа 1906 года видно, насколько обуревающая его страсть граничит с кошмаром: «Саша, милый, я готов на позор и унижение: я смирился духом, бичуйте меня; поносите меня, бейте меня, бегите от меня, а я буду везде и всегда и буду все, все, все переносить... Я - орудие ваших пыток: пытайте... Отказываюсь от всех взглядов, мыслей, чувств, кроме одного: беспредельной любви к Любе».

Белый решает: нужна дуэль. Ему это кажется подходящей формой самоубийства, искупающей его вину перед другом, даже больше, делающей его самого жертвой в глазах общественности. В качестве секунданта в Шахматово отправляется Эллис, один из тех, кто так огорчил Блока в его приезд в Москву в 1904-м. Блок, усталый, похудевший, с запавшими глазами, встречает его, принимает неожиданно радушно; он не хочет дуэли. В то время в его записной книжке появляется запись: «Зеленая скука. А город - серя скука. В первом круге Дантова ада нет боли, а только тоска. И это считается «милостью неба». А мы ищем боли, чтобы избежать тоски. Да еще тоска у Данте светлая, «воздух тих и нем», что ужаснее для нас?» И о Белом тоже говорит: «Просто Боря ужасно устал...» Эллис возвращается с предложением от Блока встретиться осенью в Петербурге. Белого этот отказ сперва оскорбляет: «И трехмесячная переписка с «не сметь приезжать», - значит только приснилась? А письма, которые - вот, в этом ящике, - «Боря ужасно устал»? Человека замучили до «домино», до рубахи горячечной!» Но потом, послушав Эллиса, вроде бы успокаивается: «Ну, - поверю; итак: в сентябре еду в Питер; дуэли не быть; вопрос о том, - как с ней, все меняется».

Блок с женой возвращается в город 24 августа, он устал, измучен. Она - вроде бы наконец приняла решение. В своей записке она приглашает Белого в их квартиру на Лахтинской улице, куда они переехали, чтобы жить независимо от родителей. Белый после разговора с ней чувствует себя уничтоженным. Было решено расстаться на год, чтобы все определилось само собой - Любовь Дмитриевна в своей манере, ни чёткого «да», ни «нет». Белый уезжает за границу сломленный. Ходасевич потом скажет о Белом: «Потом ещё были в его жизни и любви, и быстрые увлечения, но так любовь сохранилась сквозь все и поверх всего. Только ту женщину, одна ее, любил он в самом деле. С годами, как водится, боль притупилась, но долго она была жгучей».

Эта его любовь будет основным камнем преткновения на пути его дружбы с Блоком. Безумие, особенно если учесть, что не будь Блока, Белый никогда не обратил бы внимание на Любовь Дмитриевну. Только сквозь призму блоковского отношения к ней, его возведения ее в ранг идеала, он увидел и оценил её достоинства. И теперь она же мешает ему оставаться искренним с другом, она не дает ему шанса освободиться, держа на привязи.

В это время Блок издает вторую книгу стихов «Нечаянная радость», плод его раздумий 1904-1906 годов. Его друзья не могут смириться с тем, что он отошел от идеи поклонения «вечно-женственному», изменил своим идеалам. Белый скажет: «Блок настолько же выиграл как поэт, насколько он упал в наших глазах как предвестник будущего». Впрочем, он все же признает, что Блок стал «поэтом народным», процитировав стихотворение «Осенняя воля»:

...Нет, иду я в путь никем не званый,

И земля да будет мне легка!

Буду слушать голос Руси пьяной,

Отдыхать под крышей кабака.

Запою ли про свою удачу,

Как я молодость сгубил в хмелю...

Над печалью нив твоих заплачу,

Твой простор навеки полюблю...

«Блок - поэт русский, - пишет Белый, - Самосознание русского - в соединении природной стихии сознанием запада; в трагедии оно крепнет: предполагая стихийное расширение подсознания до групповой души Руси, переживает оно расширение это, как провал в подсознание, потому что самосознание русского предполагает рост личности и чеканку сознания; самосознание русского начинает рождаться в трагедии разрывания себя пополам меж стихийным востоком и умственным западом; его рост в преодоленье разрыва. Мы конкретны в стихийном; абстрактны в сознании: самосознание наше в духовной конкретности».

Таким образом драма «Балаганчик» становится пророческой. 1906 год приносит только усталость, невероятную и неистребимую. 21 декабря Блок пишет в записной книжке: «Со мною бывает часто, все чаще физическое томление. Вероятно, то же у беременных женщин: проклятие за ношение плода; мне проклятие за перерождение... Если не преображусь, умру так, в томлении...»

И в жизнь Блока входит то самое долгожданное «преображение». Он и представить себе не мог, заканчивая в ноябре пьесу «Незнакомка», что этот выдуманный образ захочет воплотиться, дабы сыграть в его жизни разрушительную роль? Новую любовь поэта, его безумие зовут Наталией Николаевной Волоховой. Она была актрисой театра В.Ф. Комиссаржевской. Поэт находит свою Незнакомку, он вновь вдохновлен и готов писать. Он в то время не жил - летел с каким-то неостановимым, гибельным ликованием. 29 декабря он пишет первое стихотворение из цикла «Снежная маска»:

И вновь, сверкнув из чаши винной,

Ты поселила в сердце страх

Своей улыбкою невинной

В тяжелозмейных волосах.

Я опрокинут в темных струях

И вновь вдыхаю, не любя,

Забытый сон о поцелуях,

О снежных вьюгах вкруг тебя.

Эти метели, вихри вьюгой ворвутся потом в поэму «Двенадцать», где в реальном, прописанном и потому узнаваемом до мелочей Петрограде буду бушевать космические бури. Блок вспомнит тогда 1907 год и скажет, что именно в тот момент он «слепо отдался стихии».

Поэт пишет с небывалой скоростью, 30 стихотворений цикла появятся на свет за полмесяца. Посвящение к циклу звучит так: «Тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города».

Тетка поэта, М.А. Бекетова, вспоминая то время, писала: «Кто видел его тогда, в пору его увлечения, тот знает, как она была дивно обаятельна. Высокий тонкий стан, бледное лицо, тонкие черты, черные волосы и глаза, именно «крылатые», черные, широко открытые «маки злых очей». И ещё поразительнее была улыбка, сверкавшая белизной зубов, какая-то торжествующая, победоносная улыбка. Кто-то сказал тогда, что ее глаза и улыбка, вспыхнув, рассекают тьму».

Любовная лирика Блока до сих пор захватывает читателя силой и страстностью сказавшихся в ней чувств, необычайною широтой того мира, который открылся поэту в любви, несущей с собою «музыку и свет» и безграничной в своих возможностях; но прежде чем утвердиться в этом понимании любви, поэт прошел через многие испытания, постигая, чем же становится любовь в условиях «страшного мира». Именно поэтому любовная лирика Блока так сложна и противоречива.

В циклах «Снежная маска» (1906-1907) и «Фаина» (1906-1908) бесплотный и отвлеченный образ Прекрасной Дамы отвергается ради земной женщины - воплощения любви-страсти, а не любви-поклонения, которая «никому, ничему не верна». Поэт встречает Незнакомку в снежной метели огромного города и, вглядываясь в ее черты, восклицает, словно в бреду:

Она была - живой костер

Из снега и вина.

Кто раз взглянул в желанный взор,

Тот знает, кто она.

Блок лично познакомился с Волоховой на репетициях «Балаганчика». В их отношениях - мучительная страсть, но все, что они переживают, носит некий оттенок театральности, неестественности.

При все его рваном, задыхающемся ритме стиха внешне он ведёт сея уверенно и твердо. Мемуаристы говорят, что в его облике появилось спокойствие, «сосредоточенная сила». Евгений Иванов, его младший современник, скажет о поэте: «Блок - самый серафический, самый «неземной» из поэтов - аккуратен и методичен до странности... Почерк у Блока ровный, красивый, четкий. Пишет он, не торопясь, уверенно, твердо... - Откуда это в тебе, Саша? - спросил однажды Чулков, никак не могший привыкнуть к блоковской методичности. - Немецкая кровь, что ли? - И передавал удивительный ответ Блока: - Немецкая кровь? Не думаю. Скорее - самозащита от хаоса». И верно - единственным путем защиты от хаоса, бушующего в душе, может быть только внешнее спокойствие и уравновешенность, методичность, скрупулезность. Андрей Белый, только что видевший Блока усталыми потухшим, был поражен тем, насколько поэт стал проще и мужественнее. Впрочем, от взгляда современников не ускользнул и «театр в жизни», разыгранный Блоком и Волоховой. В тот момент это настораживало, но не сильно.

Театр вошел в жизнь Блока тогда и с другой стороны. 20 января умирает отец Любови Дмитриевны, знаменитый химик Менделеев, оставив дочери небольшое наследство. Это дает ей возможность пробраться к сцене: она берет уроки пластики, декламации. Скоро начнет она жизнь актрисы.

Блок же тем временем неожиданно понимает, что в нечеловечески прекрасном облике Незнакомки есть нечто враждебное, бесчеловечное - «мертвая кукла». К любовному чувству поэта постепенно примешиваются чувства совсем иные, несущие в себе горечь гнева, презрения, сарказма, отравляющего ту страсть, которая некогда казалась безмерной и прекрасно. Что же изменилось и в самом поэте, и в окружающем мире?

Почти ничего, просто рассеялись те «обманы», что поэт прежде воспевал, возлюбленная предстала перед ним такою, какой была на самом деле, а не в его воображении, и то, что казалось сперва «неземной страстью», обернулось чем-то иным, уже издавна знакомым, затверженным, унизительным.

Он пишет в записной книжке: «Только вином возвращал я мою влюбленность к тебе. Я сейчас влюблен. Если сейчас ты была со мной, я бы желал тебя с той половиною страсти, с какою всегда. Не было любви. Была влюбленность...»

11.      Бывшие друзья - но разве бывшие?

Кроме того, в это время поэта настигают иные страсти. В литературных кругах долго шло соперничество между журналами «Весы» под руководством Брюсова и «Золотое руно», издававшимся на деньги известного капиталиста Н.П. Рябушинского. Но Рябушинский решил не ограничиваться ролью мецената, не имея для большего ни должных знаний, ни вкуса. Его метания от одного литературного направления к другому, проблемы с редакторами в конце концов отвратили от «Золотого руна» большую часть авторов. На «золоторуновцев» Чулкова, Городецкого, Вяч.Иванова и Блока обрушились москвичи: Брюсов, Эллис и Белый. Ответ «Золотого руна» прозвучал неожиданно: предложение вести критические обозрения получает Блок. С первых же его статей видно, что он относится к работе серьёзно, с вниманием относится к творчеству реалистов, сочувственно отзывается о Горьком. Но для писателей его круга все это было слишком непривычно.

Белый вернулся в родную страну болезненно раздражительным человеком. Его любовь до сих пор не угасла в нём. Белый вспоминает: «В марте 1907 года вернулся в Москву из-за границы я; все отношения с Блоком оборвались; непонимания его поведения получило возможность определиться в критике мной его лирики... бывало, говаривали: «Белый и Блок»; а теперь подчеркивали: «Брюсов и Белый!»

Под воздействием личной драмы он «вражду к Блокам» перенес в область профессиональную. Энергия, с которой Белый обрушился на того, кого недавно ещё считал братом, сам тон его выпадов перешли все рамки приличий.

Белый не видит в статьях Блока их истинного смысла, он понимает лишь то, что диктует ему его воспаленное сознание, подогреваемое давним недругом Блока Эллисом. Он во всем видит ложь и предательства, находясь в мире тех фантомов, которых сам же и создал. Постоянно попадаясь в свои ловушки, он «начинал думать, что Иванов, Блок и Чулков составили заговор: погубить всю русскую литературу в целом». Он прибегает к откровенным оскорблениям, называя бывших соратников то «трусливыми гиенами», то «обозными сволочами».

Прочитав же статью Блока, в которой он хвалит Горького, Белый увидел в этом предательство идеалов символизма. В начале августа Блоку приходит письмо, полное невообразимых обвинений и оскорблений. 8 августа Блок в ответ вызывает бывшего друга на дуэль. Белый же отвечает тоном глубоко задетого, обиженного человека, мол, он «хотел правды, хотел честно произнесенных слов, а не неопределенно-бездонных молчаний». Он искренне не понимает, почему Блок своим молчанием поддерживает идеи Иванова и Чулкова, так называемый «мистический архаизм». По тону письма Блок понимает все, что написано между строк: Белый находится в беде. Вопрос о дуэли отпадает сразу же, и Блок отправляет в «Весы» письмо, в котором говорит: «Высоко ценя творчество Вячеслава Ивана и Сергея Городецкого, с которыми я попал в общую клетку, я никогда не имел и не имею ничего общего с «мистическим архаизмом», о чем свидетельствуют мои стихи и проза».

Длительная полемика постепенно уничтожила оба символистских издания. Просуществовав до конца 1909 года, они практически одновременно прекратили существование. Наверное, прав был Владислав Ходасевич, когда говорил, что мучительная любовь Белого к жене Блока сыграла роковую роль в истории символизма. И вновь мы сталкиваемся все с тем же запутанным и сложным клубком человеческих судеб. Если бы не Блок, если бы не Любовь Дмитриевна, ах, если бы не Белый...! Впрочем, что уж теперь говорить, не в наших силах изменить ход истории.

«С нетерпением оба с матерью ждали его, - пишет Белый, - в семь раздался звонок; я пошел отворить: он - с пальто на руке, в черной паре и в шляпе с полями конфузливо стал на пороге, не решаясь войти; не казался враждебным, как в нашем последнем свидании; детские доверчивые голубые глаза посмотрели с прищуром; за шапку схватясь, поклонился мне:

-              Здравствуйте, Борис Николаевич!

Вместо «Боря» и «ты»; растерявшись от этого, я - то же самое:

-              Здравствуйте, Александр Александрович!

И - рукой пригласил, дверь открыв перед ним; он вошел и топтался, не зная, куда положить ему шапку, пальто; ощущалась неловкость в бросаемых им исподлобья растерянных взглядах и в полуулыбках, и в том, что не сразу коснулись болезненных тем разговора...

-                     Объясненье - пустяки: если «главное» между людьми занавесится, то объясненья только запутают.

Этим как бы сказал, что приехал мириться со мной, объясненья наши сложились знаком доверия».

После того, как Блок с Белым все же объяснились с глазу на глаз, в их отношениях наступает недолгий период взаимопонимания. В 1907 году они даже едут вместе в Киев на литературный вечер. Через день после первой лекции Белый должен был читать публичную в том же Киеве, в ночь перед ней он почувствовал резкое недомогание. Решив, что это начало холеры, гулявшей в то время, он оделся и бросился к Блоку, который лег уже. Он проснулся, посмотрел на него, понял, что это все-таки нервный припадок; решили, что доктора звать не будут.

«И не забуду я ласки, которой меня окружил он; перед ним разливался словами; он слушал меня, бросив локоть на стол, бросив ногу на ногу, вращая носком и слоняясь щекою на руку; во все ей позе увиделась прежде ему неприсущая мужественность; видно: много он перестрадал; в память врезался профиль: нос, выгнутый, четкий; лицо удлиненное, четкая линия губ: аполлоновский профиль!»

Но вскоре после этого друзья вдруг почувствовали взаимный приступ отчуждения и надолго перестали общаться. Все их последующие встречи были проникнуты духом прошлого, годы стояли между ними, и прежней близости уже больше не было. Белый прекратил всякое общение с Любовью Дмитриевной, бросив ей: «Кукла!» при последней их встрече. Поводом же прекращения общения с Блоком стала неосторожно написанная Белым статья о трех драмах Блока, Блок очень обиделся на резкую форму статьи, вызванную полемикой с литературной группой Блока. После нее они не обменялись больше ни одной строчкой и перестали встречаться. Встретились в следующий раз уже через много лет, и не было ничего подобного этим годам.

Отношения Блока с женой оставались неоднозначными на протяжении всей их жизни. Никто не мог знать, что именно чувствует второй. Юношеское поклонение и обожание Блока уступило место нормальному человеческому чувству, спустив любимую с пьедестала, он вдруг понял, что у неё тоже есть множество недостатков - понял даже раньше, чем Белый с его сумасшедшей страстью к Любови Дмитриевне.

Добавлено: 14.03.2019
Рейтинг: 8.27
Комментарии:
0
Сказали спасибо 0
Сказать спасибо
footer logo © Образ–Центр, 2019. 12+