Личный кабинет

СЦЕНАРИЙ ЛИТЕРАТУРНОГО СПЕКТАКЛЯ «Метаморфозы Серебряного века» (11 класс)


СЦЕНАРИЙ ЛИТЕРАТУРНОГО СПЕКТАКЛЯ «Метаморфозы Серебряного века» (11 класс)

Автор: Бакуревич-Бурлакова О. В., учитель литературы.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Ведущий № 1:

На piassa del Duomo в Милане стоят рядом два огромных здания: современный торгово-промышленный «пассаж» — великолепная галерея Виктора Эммануила и знаменитый миланский собор. Трудно себе представить более резкий контраст. Это два века, два гения, два непримиримых человеческих взгляда на жизнь. С точки зрения реализма, с точки зрения искусства утилитарного галерея прекраснее собора. Железо, стекло, кирпич служат разумным целям — человеческой пользе и удобству.

Ведущий № 2.

Но в этом полезном торгово-промышленном здании не смотря на внешние грандиозные размеры, какое внутреннее ничтожество, какая плоскость и пошлость! На всем печать знакомого уродства и современного цивилизованного варварства. Это — истинный железно — стеклянный сарай для товаров, исполинская мелочная лавочка. Это — вдохновение современных коммивояжеров и приказчиков. Дух зла не обманул своей жертвы. В самом деле, вкусив от плода познания, люди стали «как боги». Ибо в блаженстве богов нет ничего выше упоения свободой. Но искуситель должен был предупредить: «Вы будете как страдающие боги».

(Танец мимов «Утрата красоты»)

Ведущий № 1:

Да, мы слишком увлеклись могуществом техники, довольно подозрительными плодами цивилизации. Хотя, в слове культура есть древний латинский корень «cultus» — почитание богов.

Ведущий № 2.

Еще Нибур предсказал грядущее, цивилизованное варварство, которое грозит современному миру, охлаждающему свое сердце. Полное страшное одиночество — удел такого мира, мира, в котором нет ни поэзии, ни любви, ни веры в Бога, ни каких волнений, кроме волнений спорта и биржевой игры. А разве не таков новейший варвар, разве не может быть холодного звериного сердца у этого ученого, который, погрузившись в свою крохотную схоластическую специальность, забыл про людей и Бога, про жизнь и смерть. Разве не настоящий дикарь этот изобретатель смертоносных орудий, новых усовершенствованных способов уничтожения человеческой жизни?

(Танец мимов «Голубь и цветок»)

Ведущий № 1:

Каждый новый век приносит новые потрясения. А вдруг на долю нашего поколения выпало спасти мировое сердце?! Гете говорил: «Бог доныне не почил от дел своих». Этот гений ушедшего тысячелетия заражает своим оптимизмом детей третьего тысячелетия, что уже само по себе знаково, а поэтому прислушаемся к нему: «Высшее, чего может достигнуть человек, есть чувство изумления...».

Ведущий № 2:

Изумляемся, изумляем, напоминаем о возможности изумляться другим, о возможности, вырвавшись из железных лап цивилизации, подняться над обыденностью, а, оттолкнувшись от стекла и бетона, можно спастись. Ведь великий Мильтон писал: «Звезды поднимают несчастного человека над обыденностью. И законы их сильней её потока».

Ведущий № 1:

Ровно век назад к такому полету взывали русские поэты:

Стихи и звезды остаются,

А остальное — все равно...

Устало, но оптимистично сказал Георгий Иванов.

(Танец мимов «Звезда»)

КАРТИНА ВТОРАЯ

(Музыкальный фон. Луч света на авангардистский портрет Георгия Иванова. На сцене в кресле редактор журнала. К нему стремительно приближается журналист).

Журналист:

Приснилось: Георгий Иванов к своему 100-летию вернулся в Россию. Европейский старик, страшно худой, дряблая шея, руки в старческих веснушках, ужасающая изношенность всего облика.... Говорит медленно, шепелявя.

(Луч света на сидящего в глубине сцены Георгия Иванова)

Журналист:

Георгий Владимирович, интервью.... Несколько слов.... Оплата....

Иванов (равнодушно):

Сейчас.... Минутку.... Я только узнаю.... Успеем ли в номер....

Журналист (обращаясь к редактору):

Приехал Георгий Иванов, русский поэт.... Оказывается, жив.... Согласен на интервью....

Редактор:

А кто такой Иванов? Читателю это не интересно....

Журналист (обращаясь к Иванову):

Простите, Георгий Владимирович.... не имеем возможности....

Иванов (молча кивает)

(Музыкальный фон меняется)

Журналист (размышляя):

Счастлив Блок. От дома, где он родился, до последней квартиры — 10 минут на трамвае. Иванов родился в октябре 1894 года в Ковенской губернии и умер в августе 1958 года под Ниццей, в доме для престарелых.

(Музыка обрывается)

Памяти не осталось. Единственная полная книга — однотомник 1989 года. Все, что известно о нем — фрагментарно. Оставил насквозь лживую книгу мемуаров «Петербургские зимы», вызвавшую отповеди Ахматовой и Цветаевой. В молодости имел с Мандельштамом общую визитную карточку на двоих....

Иванов:

Впоследствии Мандельштам называл меня проходимцем, а я его — «гениальным юродивым». Хотя «Четвертая проза» Мандельштама и мой «Распад атома» во многом близки и определяют лицо 20-го века....

Журналист (читает документ):

Был женат на Ирине Одоевцевой — ученице Гумилева. С Гумилевым почтительно дружил. Не имел четких политических убеждений. Хотя от обиды за отнятое прошлое играл в монархизм. Был дружен с Мережковским.

(Отрывается от документа, смотрит на портрет)

Губы имел пухлые, взгляд томный, пальцы очень длинные и тонкие...

(Отрывается от портрета, смотрит в зал)

Человек, сказывают, был пренеприятнейший. Считался первым поэтом русской эмиграции.

(Музыкальный фон)

Иванов:

Но в моей судьбе многое символично. Символично, что я, самый страшный поэт 20-го века, имею фамилию издевательски — распространенную, почти нарицательную. Да, символично, ибо именно я сделал фактом поэзии типичное русское сознание и его катастрофу. Да, именно я рассказал о главной драме 20-го века: о невозможности любви, искусства, надежды — после всего, что было; о страшной пустоте ледяного пространства, о непреодолимой разобщенности мира, о распаде атома, который жил, верил, думал и полагал себя бессмертным.

(Музыка обрывается)

Редактор (иронично):

Читателю это не интересно... Что такое 20-й век?!

Иванов:

Это — сплошным стоном звучащее над миром: А-А-А, что вы делаете! Что вы со мной делаете?! Ведь это же — нельзя!

Редактор:

Можно, голубчик, еще как можно!

Иванов (порывисто):

Ну, тогда

Хорошо, что нет царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, что Бога нет.

Что никто нам не поможет.

И не надо помогать!

Редактор:

Успокойтесь! Вам просто не повезло....

Иванов (горько):

Хотелось бы представить вас голым на лагерном снегу... или вскрывшим себе вены от нищеты... или изнасилованным маньяком... Воистину «есть от чего прийти в отчаяние, и мы в отчаянье пришли. В отчаянье, в приют последний....».

(Пауза) Стоят рождественские елочки,

Скрывая снежную тюрьму,

И голубые комсомолочки,

Визжа, купаются в Крыму.

Они ныряют над могилами,

С одной — стихи, с другой — жених...

И Леонид под Фермопилами,

Конечно, умер и за них...

(Танец мимов «Добро и Зло»)

Редактор:

Ну, если все так страшно, зачем же так врали в «Петербургских зимах» о прелестях жизни?

Иванов:

О да, врал! Превращал в сказку короткое счастье...

(Музыкальный фон. Продолжает мечтательно)

То был волшебный, мистический Петербург 10-х годов — снежные улицы, кружащиеся призраки, непрекращающийся маскарад, пьяные ночи «Бродячей собаки», эпидемия самоубийств, и надо всем — гибельная, обреченная, нежная музыка сфер.

(Короткая музыкальная пауза)

(Музыка обрывается)

Иванов (с горечью): Замело тебя, счастье, снегами,

Унесло на столетья назад,

Затоптало тебя сапогами

Отступающих в вечность солдат.

Только в сумраке Нового года

Белой музыки бьется крыло:

-Я надежда, я жизнь, я свобода,

Но снегами меня замело.

Редактор (раздраженно):

Вы — эгоцентрик! Оглянитесь вокруг, здесь же люди, ну, право, не хорошо....

Иванов (рассеянно):

А люди? Ну, на что мне люди? Идет мужик, ведет быка. Сидит торговка: ноги, груди, платочек, круглые бока. Природа? Вот она, природа — то дождь, то холод, то жара. Тоска в любое время года, как дребезжанье комара. Конечно, есть и развлеченья: страх бедности, любви мученья, искусства сладкий леденец, самоубийство, наконец.

Редактор (публике):

Не придавайте значения, господа. Не повезло человеку: трудная любовь, эмиграция, нищета...

Иванов (с сарказмом):

И шумит чепуха мировая, ударяясь в гранит мировой...

Журналист:

В чем же спасение от этой бессмыслицы, холода и скуки, Георгий Владимирович?

(Музыкальный фон)

Иванов (спокойно):

Остановиться на мгновенье, взглянуть на Сену и дома, испытывая вдохновенье, почти сводящее с ума. Оно никак не воплотится, но через годы и века, такой же луч зазолотится сквозь гаснущие облака, сливая счастье и страданье в неясной прелести земной.... И это будет оправданье всего, погубленного мной...

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Ведущий № 1:

Воистину, жестокий век — жестокие сердца...

Ведущий № 2:

Начало века в России — это агония. Этот железный век ощерил челюсти перед прыжком, и царский юбилей в 13-ом году был последним праздником империи. И все торжествовали, пытаясь впасть в забытье, — потому-то и электротеатры, скетинг-ринги, моторы на торцах мостовой Невского, и — хохот, хохот....

Ведущий № 1:

Какой то дьявольский хохот.... Среди этих хохочущих масок Блок видит только человеческие ростбифы, которые необходимо переработать, превратив в людей. «Молодежь самодовольна, „аполитична“, с хамством и вульгарностью. Ей культуру заменили Вербицкая, Игорь Северянин и прочие. Языка нет. Любви нет. Победы не хотят, мира тоже....» — пишет он в дневнике.

Ведущий № 2:

Ах, Александр Александрович, жалко, что Вам не удалось за маскою разглядеть лица.

Ведущий № 1:

А где лицо? Вот в этом?

(Читает стихотворение Северянина «Рескрипт короля»)

Ведущий № 2:

Нет! Вот оно!

(Выходит медленной походкой с тростью в цилиндре и смокинге Игорь Северянин)

(Говорит гордо)

Северянин:

Эти стихи не уместны здесь. Они — для дураков!

Ведущий № 1 (ведет беседу с другим ведущим):

Но ведь он так стремился к славе. Был избран королем поэтов в 18-ом году.

Ведущий № 2:

Да, он желал славы. Он получил её. И тут же, словно зевая, равнодушно отвернулся от неё, словно повесив в шкап надоевший сюртук. Он светскую публику презирал, об этом бомонде он цедит сквозь зубы с язвительностью, присущей ему: «Мясо наелось мяса, мясо наелось спаржи, мясо наелось рыбы и налилось вином. И, расплатившись с мясом, в полумясном экипаже вдруг покатило к мясу в шляпе с большим пером. Мясо ласкало мясо и отдавалось мясу...».

Ведущий № 1 (удивленно):

Чего же он искал?!

Ведущий № 2:

Любви, уединения с любовью ради любви, творчества и покоя.

(Музыкальный фон)

(Северянин читает стих «В хвойной обители»)

(Танец мимов «Гармония»)

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Ведущий № 1:

И вновь мы слышим:... красотою мир спасется...

Ведущий № 2:

.... и любовью, которая, впрочем, и есть сама красота.

(Музыкальный фон)

Вы только вслушайтесь в мелодию стиха, почувствуйте тоску и умиленье, глаза раскройте, дайте изумленью вас разбудить, связуйте вы века той красотою, что в себе несете, возможно, неразгаданной пока...

КАРТИНА ПЯТАЯ

(состоит из трех блоков, в которых читаются стихи поэтов серебряного века, каждое из которых построено как мини- моно- спектакль)

Блок № 1.

1. «Ночной дождь» — Бальмонт.

2. «Осень» — Гумилев.

3. «Я расскажу тебе...» — Цветаева.

(Танец мимов «Встреча луны»)

Блок № 2.

1. «Лунный свет» — Бальмонт.

2. «Озеро Чад» — Гумилев.

3. «Вот опять окно» — Цветаева.

(Мимы выносят зажженные свечи)

Блок № 3.

1. «Катерина» — Бальмонт.

2. «Да, много, много было снов» — Гумилев.

3. «Любовь! Любовь!» — Цветаева.

(Финал: гром, шум дождя, звучит «Лунная соната». Мимы гасят свечи. Сцена пустеет)

(Каждое стихотворение ложится на музыкальное произведение или его отрывок)

Добавлено: 30.09.2006
Рейтинг: -
Комментарии:
0
Просмотров 4788
Сказали спасибо 0
Сказать спасибо
footer logo © Образ–Центр, 2020. 12+