Личный кабинет

История и этнография звериных культов

...учителю истории и географии....
Владимир Лаптенок ( Пользователь )
Приглашаем посетить сайт историко-культурного проекта «Звериные обереги» http://www.z-obereg.narod.ru/
Основные направления деятельности проекта:
- Сбор и обобщение информации по культам диких животных, использованию животных и их частей в культовой практике
- Исследование экологических аспектов звериных культов
- Исторические и этнографические реконструкции культовых предметов
- Этно- и архео- арт
В продаже когти медведя, волка, рыси, росомахи, шаманские бубны, маски, изделия из меха, рога, кости
Владимир Лаптенок ( Пользователь )
Е.С. Новик.
"Вещь-знак" и "вещь-жест": к семиотической интерпретации фетишей
http://www.z-obereg.narod.ru/

Старик Нюля из нганасанского pода Линанчеpа был удачливым охотником. А все потому, что день, когда он добыл своего первого оленя, оказался особенно примечательным. Вообще-то первый самостоятельно добытый олень - важное событие в жизни любого нганасанского юноши, поскольку оно знаменует его вступление в совершеннолетие: только после этого его считают настоящим мужчиной и он получает право обзавестись семьей. Но первая охота Нюля оказалась сопряжена с поистине исключительными обстоятельствами.

Весной, когда стада диких оленей мигpиpовали из лесотундры на севеp, Нюля с отцом и дядей (младшим бpатом матеpи) пошел по Аваму ввеpх, чтобы встpетить оленей близ Тагенаpских озеp. Весна в тот год была затяжная и приход оленей задеpживался. Отец и дядя напpяженно высматpивали животных и не заметили, как олень сам выбежал на паpня. "Будто наpочно искал", - рассказывал Нюля. У него с собой даже не было pужья (стаpшие забpали pужье себе), а были только ремень и копье. Олень бежал, не обpащая внимания на Нюля, и он, подпустив его совсем близко, удаpил копьем в бок - туда, куда били взpослые во вpемя поколки. Олень был убит, и дядя по матери освежевал его и съел кусок мяса1. Когда он стал вываливать внутpенности и pазpезал желудок, то там оказался камень. "Это тебе Моу-Нямы (Земля-Мать, одно из главных божеств нганасанского пантеона. - Е.Н.) дала", - сказал Нюля его отец и велел взять камень, хpанить его и pегуляpно "коpмить". Так Нюля приобрел своего фала-койка - камень-койка. Он утвеpждал, что если попpосить этот камень об удаче на пpомысле, то во сне услышишь, как койка говоpит: "Эй, Нюля-нюо, ты иди тихонько за Комогу-моу, там я к тебе оленей позову", или дает еще какой-нибудь полезный совет. Веpа в свеpхъестественную силу у стаpого охотника была столь сильна, что он не пpедпpинимал никаких действий, не испpосивши помощи у фала-койка.

Ю.Б.Симченко, записавший этот рассказ от самого Нюля2, отнес нганасанские фала-койка к разряду фетишей. В свое время вокруг этого явления архаической культуры шли оживленные дискуссии. Сам термин "фетиш" был введен в науку еще в XVIII в.: Ф. Шарль де Бросс в своей книге "О культе богов-фетишей" (1760 г.) использовал это португальское словечко (бывшее в ходу у моряков, торговцев и миссионеров, которое они употребляли применительно к африканским "колдовским" предметам - амулетам, оберегающим талисманам и др.) для обозначения вещей, "одаренных божественной силой". Он же назвал религию, связанную с поклонением предметам, животным или явлениям природы, которые человек одушевлял, приписывая им сверхъестественную силу, фетишизмом3.

Надо сказать, что за прошедшие 200 с лишним лет взгляд религиеведов на фетишизм почти не претерпел изменений. В "Своде этнографических понятий и терминов" (вып. 5, М., 1993 г.) его определяют как "совокупность религиозных представлений, наделяющих сверхъестественными свойствами неодушевленные материальные объекты, чем вызывается особое, религиозное к ним отношение"4. Коррективы оказались весьма незначительными. Иногда из разряда фетишей исключают животных, поскольку они являются "одушевленными" материальными объектами (хотя предметы-фетиши, по мнению религиеведов, считаются "живыми", все же почитание животных они предпочитают числить по ведомству "культа животных", или "зоолатрии"). Признается, далее, что применение к фетишам слов "поклонение", "культ" не всегда уместно, так как отношение к фетишу может быть двойственным, сочетая почитание с принуждением, стремлением заставить фетиш исполнить волю его владельца. И наконец - о фетишизме теперь почти не говорят как об особой, самостоятельной (у Шарля де Бросса - исходной) форме религии, поскольку элементы фетишизма, магии и анимизма сопровождают религию на всем ее историческом пути.

Тем не менее главный принцип, по которому религиевед отличает фетиш от обычного предмета, остается неизменным: констатируется, что первобытный человек наделяет его характеристиками живого существа и ожидает от него проявления сверхъестественных свойств. Долгое время велся спор о том, что же превращает неодушевленные предметы в "живые": является ли фетиш вместилищем духа (или "демона" вещи), поселившегося в нем (так считали сторонники анимизма), или же таинственная магическая сила фетиша непосредственно связана с самим этим предметом, неотделима от него (такова была позиция сторонников аниматизма). Правда, обсуждение подобных вопросов сегодня стало уже анахронизмом, а термины "анимизм", "аниматизм", да и "фетишизм" практически исчезли со страниц религиеведческих сочинений.

Все реже встречаются они и у этнографов: стремясь не навязывать носителям изучаемых ими традиций эти схемы и пытаясь выяснить принципы, по которым те сами делят явления окружающего мира на живые и мертвые, одушевленные и неодушевленные, они приходят к выводу о том, что к разряду преметов, наделяемых свойствами фетишей, относятся те из них, которые отличаются от обычных "способностью к самостоятельным действиям"5 или даже просто "способностью оказывать воздействие"6.

Похоже, тезис об "оживотворении" вещей-фетишей принадлежит не столько носителям архаической культуры, сколько религиеведам, считающим, что "способностью оказывать воздействие" может обладать только живое существо, и переносящим эту установку на анализируемые ими явления. Сходным образом обстоит дело и с тезисом о "сверхъестественности" силы фетишей: он как бы сам собой появляется в научных работах для объяснения того могущества, каким наделяют их носители традиции, хотя сами они ожидают от своих амулетов и талисманов вполне конкретной помощи в своих обычных делах: удачи на охоте, защиты жилища, физической неуязвимости в военных стычках и т. д. Но поскольку для научно ориентированной мысли неестественно утверждать, будто какой-то камушек, обмотанный тряпками, способен помочь на охоте или отогнать врага, ему приписываются сверхъестественные свойства, вера в которые якобы разделяется и первобытным человеком.

Все эти проблемы, разумеется, не возникают при семиотическом подходе, позволяющем говорить о "предметном коде культуры", о "языке вещей", о "семиотическом статусе вещей"7. Действительно, рассмотрение феномена фетишей как знакового явления позволяет снять многие вопросы религиеведов.

Так, вопрос о том, является ли фетиш "вместилищем" некоего "живого существа", или таящаяся в нем сверхъестественная сила неотделима от предмета, столь актуальный для исследователей-религиеведов, но попросту нерелевантный для самих носителей традиции, здесь вообще не встает: материальный объект - "видимый и осязаемый" - служит означающим знака, означаемым которого может быть и животное, и человек (как живой, так и умерший), и дух, и некая сила, исходящая от них.

Одновременно находит себе объяснение и то бесконечное разнообразие вещей и предметов, способных выполнять функции фетишей, которое препятствовало всем самым изощренным их классификациям (в зависимости от формы, материала или каких-либо иных физических характеристик). В частности, безуспешными оказались попытки связать характер материала, из которого изготовлен фетиш, с тем или иным культом. Например, кусочек дерева или камень особой формы мог использоваться то как охотничий талисман, то в качестве домашнего охранителя, а потому отнести такой фетиш к культу дерева или камня, культу природы, промысловому культу или культу домашних духов-покровителей не удается. Более того, известны случаи, когда на эти же каменные или деревянные фигурки из числа предметов игры природы надевали одежду8, которая и сама по себе могла служить духом-охранителем (как, например, кетские дангольс или ненецкие мяд' пухуця, представлявшие собой миниатюрную одежду). К какому культу отнести эти одетые в домашнюю одежду природные объекты, одни из которых были призваны помогать на охоте, другие способствовали благополучным родам, третьи содействовали выздоровлению от болезней, а четвертые объединяли все эти функции? Иными словами, различия между вещами как артефактами, созданными самим человеком, и природными объектами, тоже явно оказываются нерелевантным: в качестве фетиша могут выступать практически любые природные или искусственно созданные объекты (деревья, скалы, камни, шкурки, кости, когти или другие части животных, но также их изображения, зооморфные или антропоморфные фигурки-идолы, орудия труда, утварь, одежда и т. д. и т.п.). И это легко объяснимо именно с семиотической точки зрения: и сами объекты, и их части или изображения могут служить знаками. Как очень точно заметил А.К.Байбурин, наиболее детально исследовавший в своих работах семиотический статус вещей, в архаических и традиционных обществах "отсутствует та специализация знаковых систем, то разделение на мир знаков и мир вещей, которые так характерны для современного общества. Здесь вещи всегда суть знаки, но и знаки суть вещи... При вхождении в некоторую семиотическую систему (например, в ритуал) они функционируют как знаки, при выпадении из системы - как вещи"9.

По его мнению, на условной "шкале семиотичности" все предметы могут быть разделены на три неравные по объему группы: предметы с постоянно высоким семиотическим статусом (маски, амулеты, украшения и т. д.), в которых вещность и утилитарность стремятся к нулю, а знаковость выражена максимально; предметы с постоянно низким семиотическим статусом (такие вещи, лишенные знаковости, существуют, как считает А.К.Байбурин, лишь в современной культуре), а основная группа вещей используется то как вещь, то как знак, причем их семиотический статус в разных этнических культурах может быть различным, меняться в зависимости от конкретной ситуации и изменяться во времени. Поскольку, далее, четкое противопоставление практического и символического невозможно, А.К.Байбурин предлагает говорить о двух видах прагматики: утилитарной и знаковой. При этом он понимает прагматику как потребности, которые могут быть двоякого рода - утилитарные и знаковые: "Если для первобытного человека утилитарная прагматика - лишь необходимое условие для осуществления высших, сакральных целей, то современный человек склонен не менее решительно перегибать палку в другом направлении, рассматривая символическую деятельность как простое приложение к основной - хозяйственно-экономической"10. Такой подход позволяет снять противопоставление рационального и иррационального: их разграничение всегда субъективно, поскольку "каждое общество расценивает основные проявления своей социальной жизни как рациональное". Бессмысленно для первобытного человека и наше различие между реальностью и видимостью: "Все, что способно воздействовать на ум, чувство и волю, тем самым утверждает свою реальность"11. Важным в методологическом отношении представляется и еще одно предложение А.К.Байбурина, заключающееся в том, чтобы различать среди вещей-знаков "вещь-текст" и "вещь-символ". Правда, из приводимых им примеров можно заключить, что под "вещью-текстом" он понимает то, что "прочитывается" как бы "извне" (археологом или музейным работником), а "вещь-символ" - как проявление глубинного значения (в первую очередь - в контексте ритуала и ритуализованных ситуаций).

Однако простой констатацией знаковой природы фетишей ограничиться не удается (такие, например, ритуальные предметы, как свадебное деревце, жатвенный венок, соломенное чучело Масленицы или девичью повязку-красоту, вряд ли кто-либо отнесет к фетишам). Поэтому приходится признать, что если все фетиши и являются вещами-знаками, то не все вещи-знаки функционируют именно как фетиши. Между тем, ни в работах А.К.Байбурина, ни в других семиотических работах, ориентированных на анализ семантики вещей, слово "фетиш" вообще не употребляется. Например, в этнолингвистическом словаре (составление которого на славянском материале ведется группой исследователей под руководством Н.И. и С.М. Толстых), такие предметы под названием "оберегов" или "магических средств" фигурируют внутри словарных статей, посвященных той или иной конкретной вещи12.

Лишь спорадически и обычно не в качестве термина в семиотических работах встречаются слова "сверхъестественное" и (чаще) "сакральное". При попытке же раскрыть их содержание дело обычно вновь сводится к "знаковости", точнее - к "символике". Так, Т.А.Бернштам пишет о "символических (сакральных)" аспектах обрядов и обычаев13. Еще более определенно высказывается А.Л.Топорков: <<"Независимая магическая (или сверхъестественная) сила" в современных работах понимается как семантика или символика вещей; новая терминология представляется более совершенной, поскольку "сила", о которой идет речь, не сводится ни к магии, ни к сверхъестественному и связывается подчас с действием сложных семантических механизмов>>14. Хотя слова "символическое" и "сакральное" часто используются семиотиками в качестве синонимов, имплицитно они находятся в отношении дополнительного распределения: первое служит своего рода внешним описанием, описанием с точки зрения исследователя, второе претендует на описание с точки зрения самих носителей традиции, во всяком случае, как бы имитирует ее (возможно, в неявном виде здесь подразумевается концепция М.Элиаде, хотя прямые ссылки на него в этом контексте редки).

Однако чтобы понять чужую культуру "изнутри" или хотя бы попытаться описать ее в релевантных для нее членениях, необходимо по возможности строго различать точку зрения носителей культурной традиции и позицию исследователя, не смешивать их. Возможно, термин "фетиш" действительно избыточен, безнадежно устарел и к нему не стоит возвращаться. В название статьи он вынесен только потому, что на примере именно такого рода вещей-знаков легче заострить внимание на том аспекте функционирования знаковых систем, который обычно остается в тени в других семиотических работах.

Настораживает, в частности, что внутри самих архаических культур часто существуют особые термины, при помощи которых обозначаются предметы, именуемые религиеведами "фетиши". Один такой термин уже приводился: нганасаны называли их койка, включая в их число и камни странной формы, и почитаемые скалы или валуны, которым приносились жертвы; койка назывались табуированные (т.е. посвященные какому-либо духу) олени; стволы, которыми обкладывали очаг, именовались огонь-койка, и их "подкармливали" точно так же, как и сам огонь - Огонь-мать, считавшуюся покровительницей семьи; связки койка могли образовывать целые семьи с "дочерьми", "сыновьями", их "мужьями" и "женами" и и т.д. У чукчей подобного рода предметы носили общее название тайнгыквыт - "охранитель", "защитник", "сторож" и даже "помогающий товарищ"15. Аналогичные обозначения есть и у эвенков (экшэн), негидальцев (сингкон), якутов (ымы), нанайцев и удэгейцев (су) и т. д.

Наличие таких общих названий свидетельствует, во-первых, о том, что утверждение об отсутствии в архаическом сознании абстрактных понятий сильно преувеличено, а, во-вторых, о том, что за приведенными терминами стоят обобщения, природу которых нельзя объяснить простой ссылкой на "символику" или "семантику". Показательно, например, что эти термины обычно не применяются к таким знакам, как орнаменты на одежде, которые маркировали родовую принадлежность или поло-возрастную категорию, к знакам собственности - тамгам, а также к вещам - знакам статуса, престижа и т.д. Они употребляются по отношению лишь к тем предметам, которые призваны помогать при родах, оберегать детей, жилище, домашнее стадо и т.д., способствовать удачному промыслу или оказывать содействие в любых других экстремальных ситуациях.

Часто один и тот же предмет (например, орнамент на одежде или сама одежда, какая-либо подвеска, деталь прически и т. д.) в одних случаях выполнял знаковую функцию, информируя о социальном статусе своего владельца, в других служил простым украшением, а в третьих играл роль фетиша - амулета, оберега, талисмана и получал соответствующее наименование. Чукчи, например, относили к числу "охранителей"-тайнгыквыт налобные повязки с пришитыми к ним пуговицами или бусами (пуговицы осмыслялись при этом как "дополнительные глаза, долженствующие видеть и главным образом отпугивать злонамеренные существа, если они попробуют приблизиться к владельцу повязки")16. О трансформации амулета в украшение сообщает Г.Н.Грачева: к разряду огонь-койка нганасаны относили, среди прочего, мешочек с золой или угольками из кострища чума (его носили на шее и называли сими - "уголь", "зола"). <<Старые нганасанки считали, что раньше такой мешочек носили все, в нем лежал уголек или зола очага того жилища или рода, к которому принадлежал человек. К ремешку, на котором носили мешочек, прикрепляли подарки для него - бусины, металлические украшения... Когда-то в прошлом полагали, что мешочек с углем родного очага поможет в случае пурги найти дорогу к дому: как ребенок стремится к своей матери, так и уголек из очага стремится к нему вернуться. Тот же принцип лежал в основе обычая надевать умершему сими. Считали, что уголек приведет к чуму умерших предков, у которых в подземном мире горит тот же огонь. Осмысление этого обычая таким образом, как описано выше, быстро утрачивается. Сими остается у девушек и девочек как традиционное шейное украшение, и его название переводят как "брошь">>17.

Попробуем разобраться, в чем же здесь дело. Очевидно, что фетиши займут на предложенной А.К.Байбуриным "шкале семиотичности" самое высокое положение (во всяком случае именно в этой группе он упоминает амулеты, которые религиевед отнес бы к разряду фетишей, а музейный работник - к области "духовной культуры"). Соответственно следовало бы предположить, что актуальной для них будет не "утилитарная", а "знаковая прагматика". Парадоксальным, однако, образом именно фетиши, в отличие от многих других собственно ритуальных символов с ярко выраженной знаковой прагматикой, выполняют сугубо утилитарные, с точки зрения носителя традиции, функции в ситуациях, которые вряд ли можно отнести к "ритуальным" или даже "ритуализованным" (охота, путешествие, охрана здоровья и т. д.).

Обратимся поэтому к еще одной "прагматике", не "утилитарной" и не "знаковой" полезности, как у Байбурина, а к собственно семиотической, т. е. к тому третьему измерению знака, которое (наряду с семантическим и синтактическим) выделял Ч.Моррис. Под "прагматическим измерением семиозиса" он понимал "отношение знаков к их пользователям". В отличие от семантического измерения знака (отношение знаков к их объектам) и синтактического измерения (отношение знаков друг к другу) прагматическое измерение - это "отношение знаков к интерпретаторам"18.

О прагматическом измерении вербальных знаков речь, по сути дела, шла и у М.М.Бахтина, когда он предлагал четко разграничить "слово" (предложение) и "высказывание" (слова - безличны, ничьи и никому не адресованы, а высказывание имеет автора и адресата и всегда "строится с учетом возможных ответных реакций, ради которых оно, в сущности, и создается")19.

Сходным образом Э.Бенвенист в главе "Формальный аппарат высказывания" подчеркивал, что в высказывании как индивидуальной манифестации языка говорящий "противопоставляет себе другое лицо, какой бы ни была степень присутствия, приписываемая им этому лицу. Всякий акт высказывания является, эксплицитно или имплицитно, обращением к кому-либо, он постулирует наличие собеседника"20. Это свойство он назвал "фигуративным планом" высказывания: <<Как форма речи акт высказывания противопоставляет две "фигуры", равно необходимых, одну - как источник, другую - как цель высказывания>>21. Подчеркивая своеобразие статуса высказывания, Бенвенист отмечал, что его "следует рассматривать как акт говорящего, который употребляет язык в качестве орудия"22.

Похоже, что вещи-фетиши в отличие от других вещей-знаков выступают именно в качестве таких "орудий" и аналогичны по своему содержанию языковым средствам, передающим модальности (типа глагольных наклонений или побудительных слов и форм, выражающих ожидание, желание, запрет, побуждение, просьбу или приказание - императив, вокатив, волюнтатив и др.). Положение Э.Бенвениста, согласно которому "акт высказывания характеризуется подчеркиванием устанавливаемого в речи отношения к партнеру, будь он реальным или воображаемым, индивидуальным или коллективным"23, проясняет, как кажется, и основную особенность функционирования фетишей: наличие в нем фигуры, именуемой религиеведами "духом", или "демоном" вещи.

И, наконец, еще одну аналогию можно привести из теории речевых актов. Ее создатель Дж.Остин предложил различать в высказываниях "локутивные", "иллокутивные" и "перлокутивные" акты. Локутивный акт - это произнесение языкового выражения, само действие говорения; под "иллокутивным актом" Дж.Остин понимает в первую очередь целевую установку говорящего (адресанта), придающую речевому акту особую действенную интонацию (например, приказ, обещание, предупреждение и т. д.), а под "перлокутивным актом" - то воздействие, которое высказывание оказывает на сознание или поведение адресата высказывания24.

Cоздается впечатление, что эти положения теории речевых актов тоже могут прояснить нечто существенное в семиотическом статусе вещей-знаков. Подобно тому, как невербальные (паралингвистические) средства - интонация, мимика, движение, поза и т. д. - играют большую роль в выражении целевой установки говорящего, так и вещи, рисунки, предметы, оказавшись вплетенными в акты общения, не только приобретают знаковую функцию, но в ряде случаев служат именно иллокутивным целям и призваны вызвать определенный перлокутивный эффект25.

Если согласиться с тем, что фетиши - это знаки, которые функционируют по преимуществу не в семантическом, а в прагматическом измерении, то становится понятным, почему они, почти утратив свои собственно кодовые функции, оказываются выражениями намерений, интенций или ожиданий. Разумеется, какой-либо предмет может в качестве знака иметь и собственную семантику (например, борона как фаллический символ), но в прагматическом измерении этот же предмет оказывается вещью-действием, "орудием" (та же борона как оберег, апотропейное средство)26. Несколько по-иному будет тогда выглядеть и "шкала семиотичности": один и тот же предмет в одних случаях ничего не означает (т.е. не включен в коммуникацию), в других случаях означает "нечто" (т.е. оказывается семантически нагружен), и, наконец, выражает те или иные коммуникативные намерения адресанта. В частности, именно разными коммуникативными намерениями можно объяснить еще один парадокс фетишей - почему один и тот же предмет часто выполняет противоположные функции, например, используется то в качестве оберега, то как орудие вредоносной магии.

Итак, и "высказывание" в понимании М.М.Бахтина, и "фигуративный план высказывания" у Э.Бенвениста, и приведенные положения теории речевых актов Дж.Остина помогают, как кажется, прояснить нечто существенное в функционировании фетишей, в которых, напомню, религиеведы констатируют наличие какой-то "таинственной силы", оказывающей влияние на окружающих, а сами носители традиции акцентируют именно их "способность воздействовать". С точки зpения пpедлагаемой модели использование какого-либо пpедмета (для агpессивного воздействия или охpаны, для пpивлечения удачи или отгона беды и т.д.) можно поставить в связь с коммуникативным намеpением владельца фетиша, его "магическую" или "свеpхъестественную" силу - с иллокутивной силой той знаковой цепочки (веpбальной, а чаще визуальной или акциональной), в котоpую он включен, а его эффективность - с пеpлокутивным эффектом такого невеpбального текста-pеплики.

Однако говорить о вещах-знаках как о "высказываниях" или "речевых актах" стилистически не слишком удобно. Поэтому чтобы четче разграничить эти измерения семиозиса, я предложила бы противопоставить "вещи-знаки" (как элементы предметного кода, существующие в семантическом измерении) и "вещи-жесты" (как элементы прагматического измерения).

Слово "жест" в данном случае понимается в интеракционистском значении. Напомню, что под "жестом" в символическом интеракционизме имеется в виду не просто какое-либо телодвижение, а "любой воспринимаемый звук или движение, которое служит показателем внутреннего переживания человека... Движения и звуки становятся жестами только в социальном контексте, когда они служат показателями намерений человека и таким образом предоставляют другим какую-то основу для соответствующих реакций"27.

"Любое движение или звук" (но также и пpедмет или явление окpужающего миpа), оказавшись вплетенными в проблемную ситуацию, pасцениваются как значимые жесты, как чье-то "высказывание", выражающее намерения, цели или ожидания этого субъекта. Такой "текст" интерпретируется, однако, не внешним наблюдателем (ср. выше А.К.Байбурин о вещи-тексте), а участниками коммуникативного взаимодействия - подателями и получателями этих невербальных реплик.

Перейдем к проверке предложенного понимания феномена фетишей на этнографическом материале. Тематически поверья, связанные с фетишами, касаются обычно их приобретения, хранения и использования. Приведенный в начале рассказ старого Нюля компактно объединяет все три группы. Рассмотрим теперь отдельно каждую из них.

Многие этнографы отмечают, что в разряд фетишей попадают обычно "редкие", "особенные", "необычные" объекты. Примечательные элементы ландшафта (скала в ровной, как стол, тундре; выступающая береговая скала; гора или камень странной формы; одиноко стоящее или очень старое, причудливо сросшееся дерево), предмет или вещь, оказавшиеся не на своем месте (например, клочки шерсти в птичьем гнезде; камень, попавший во внутренности животного, в сети и т.д.) или найденные в неурочное время (личинки мух в середине зимы, олень с рогами в январе и т.д.), различного рода аномалии (шестипалый зверь, животное-альбинос, нарост или мох необычной окраски) и т.д. - вот тот круг предметов, которые обычно наделяются особой силой и окружаются почитанием.

Нетрудно заметить, что толчком к выделению фетишей из круга других "материальных предметов" оказывается их "план выражения": необычные, особенные, редкие объекты обладают повышенной информативностью и, стало быть, подвергаются более интенсивным интерпретациям. Интересно, что и сами носители архаической культуры объясняют различия между "обычными" предметами и предметами-фетишами именно тем, что последние отчетливо выделяются из фона, "особенные". Например, нганасаны <<дифференцируют горные каменные и тундровые каменные койка таким образом: "На тундре камень лежит - странно, как попал сюда. А в горах, там, наверное, на человека должен быть похож. Камней ведь всяких в горах много">>28. Таким образом, сама выделенность какого-либо предмета из числа других (из "фона" в кибернетическом смысле) уже наделяет его значением, хотя и весьма расплывчатым и неопределенным.

Расплывчатость эта сохраняется, однако, лишь до тех пор, пока не будет установлено, кто и с какой целью послал фетиш. Негидальцы, например, считали, что надо "уметь распознавать" охотничьи талисманы - сингконы, так как амбан (злой дух) мог подшутить и под видом талисмана можно было взять вещь, которая вместо удачи приносила бы несчастье, болезнь или даже смерть. К числу таких "ложных" сингконов относилось все, что напоминало человека - котел, дерево, камень, и не было связано с объектом промысловой деятельности29.

Из этого сообщения видно, что интерпретации "отмеченной" вещи или предмета ориентированы на определение фигуры адресанта, т.е. учитывают, от кого получена эта вещь и каковы его намерения: "ложные" сингконы - происки злого духа, а "истинные" - подарок духов (неба, горы или воды). Духи оказываются здесь "подателями", человек - "получателем", особо выделенным из числа других людей "избранником", а талисман - "даром" или залогом его будущих успехов30.

Та же идея избранничества в еще более явном виде проявляется, когда в роли адресанта выступает сам фетиш. В этом случае находка интерпретировалась как выражение его собственного намерения приобрести себе хозяина. Так, по наблюдению В.Г.Богораза, у чукчей "Внешний вид амулетов не пpедставляет собой ничего особенного. Один человек споткнулся о камень и чуть не вывихнул себе ногу. Этим камень показал, что он хочет быть его амулетом"31. У селькупов "находка фетиша объяснялась якобы желанием самой вещи иметь своим хозяином данного человека": <<Они каждому не даются. А кто их может одевать, кормить - они поют, говорят: "Возьми нас!">>32.

Отношения партнерства пронизывают и обычаи, связанные с хранением фетишей. Обычно после пpиобpетения талисмана между ним и его владельцем устанавливались отношения обмена взаимными услугами: в качестве "получателя" (еды, одежды, адpесованных ему пpосьб) талисман в ответ становился "подателем" (богатства, удачи на охоте, смелости, здоpовья, безопасности и т.д.).

У кетов, например, добыв пушного зверька необычной окраски - так называемого "меченого" (!), - "изготовляли из кедра антропоморфную фигурку и натягивали на нее снятую чулком шкуру"33; в результате фетиш приобретал ярко выраженные черты "личного существа" - кайгусь. Перед промыслом идольчика "кормили", а после удачной охоты одаривали лоскутами новой материи, бусами, бисером и т.д.

"Потребности" этого существа тщательно учитывались. Чукчи подвешивали к связкам своих фетишей не только все новые и новые экземпляры, но и предметы, необходимые, как они считали, самим тайнгыквыт. Например, камни необычной формы могли интерпретироваться как "земля", по которой ходят "люди" из связки охранителей, а деревянное изображение собаки осмыслялось как охотничья собака "главного хозяина" связки34. У нганасан новые находки иногда расценивались как "обзаведение" койка собственным семейством - дочерьми, сыновьями, их мужьями и женами35. Они делали для своих койка специальные лодочки койка-игондуй (фетиш-лодка)36, помещали их в особые санки койка кандачера37 и даже посвящали им особых оленей, выстрегая на его шерсти соответствующую тамгу38. Эвенкийские охотники изготовляли из кусочка неестественно сросшегося дерева маленькую фигурку бэллэй (барелак), надевали на него "шубу" из уха медведя или лося, "шапку" из околосердечной сумки дикого оленя или лося, а к поясу фигурки привязывали связку охотничьих трофеев: носы, челюсти, зубы добытых животных; связка эта увеличивалась по мере добывания подобных амулетов. Перед выходом на промысел охотник отщипывал от "шапки" кусочек жира и, бросив его в огонь, окуривал идольчика дымом, развлекал его, двигая по земле (изображая, как он "танцует"), просил о помощи и обещал в случае удачной охоты сделать ему новую одежду39.

Иногда эти двусторонние отношения еще более усложнялись, приобретая форму взаимных провокаций на действия, выгодные одному из партнеров. Способом спровоцировать охотничий фетиш на действенную помощь могли быть, как, например, у якутов, пышные восхваления щедрости и богатства духа охоты Байаная, произносимые перед его изображением. "Лукавые охотники даже угощение ему подносили так, чтобы обязать его: мазали жиром только одну сторону лица Байаная, а другую оставляли до следующей удачи на охоте"40. В других случаях средством добиться от фетиша действенной помощи становились притворные угрозы лишить его пищи, подарков и т. д.

Во всех этих примерах хозяин фетиша выступает в роли подателя-адресанта, а сам фетиш - в роли получателя-адресата: его кормят, одевают, снабжают всем необходимым, всячески ублажают, учитывая все его желания и потребности. В результате фетиш оказывается своего рода посредником между миром людей и миром природы: находясь в жилище охотника и получая там "пищу", "одежду" и т.д., он призван, как говорят их владельцы, "привлечь", "притянуть", "привести" к охотнику животных.

И наконец, при использовании фетиша отношения коммуникантов вновь оказываются перевернутыми: он выступает в роли подателя, а его владелец - в роли получателя того, о чем он просил или на что надеялся.

Уже говорилось, что эффективность талисмана интеpпpетиpовалась как его способность воздействовать на животных, духов или людей, котоpые тем самым оказывались в позиции адpесата. Эти закодиpованные в визуальных, акциональных, акустических или дpугих знаках модальные смыслы (пpивлечь дичь, отпугнуть вpага, защитить жилище и т.д.), репрезентацией которых талисман и является, выpажают намеpения его владельца в отношении этих pеальных или вообpажаемых партнеров. С.В. Иванов в своей статье о детских амулетах нанайцев обратил внимание на преобладание среди них изображений, самый вид которых способен отогнать злое начало: <<Среди представленных ими животных имеются, например, как крупные и сильные (тигр, медведь, кабан, рысь), так и мелкие (мышь). Все они призваны были кусать, царапать, употреблять в пищу менее сильных. То же относится к амулетам в виде птиц - орла, чайки, дятла, филина и совы, внушающих страх своими клювами и когтями. Из рыб чаще всего изображались щуки и ерши, не менее опасные для мелких духов, чем животные и птицы... От крупных животных брали их части: от медведя - клыки, от собаки - лапы, от лисы - челюсть и т.д. Эти естественные амулеты заменяли собой по принципу "часть вместо целого" самих животных и им приписывались те же способности и функции, какими обладали эти животные>>41. Внешняя форма здесь не безразлична: она определяет сферу, в которой фетиш способен действовать, точнее - воздействовать. Поэтому и в принципе "часть вместо целого" недостаточно, как кажется, видеть только метонимическую замену "самих животных". Это, скорее, знак, выражающий именно их "способности и функции": висящий над дверью высушенный ерш или стоящий в углу череп медведя обладают потенциальной возможностью отразить нападение как раз потому, что их внешний вид значим для того, кто их воспринимает, в данном случае - для потенциального же противника (злого духа, дурного глаза и т.д.). Здесь, таким образом, вновь проступают отношения партнерства: для врага фетиш - это живое существо, которое способно вступить с ним в борьбу, а для самого владельца он оказывается личным духом-покровителем, защитником, помощником.

Свои намеpения человек мог мысленно или веpбально пеpедать талисману. В зависимости от поpучения нганасанский фетиш-койка, изобpажающий волка, должен был либо защитить оленей хозяина от волков, либо наслать на стадо его вpага своих диких собpатьев42. Нанайцы <<для приобретения младенцем хорошей памяти брали косточку от черепа кабана и, привешивая ее к одежде ребенка, говорили: "Приди, дай моему ребенку память". Это обращение было адресовано кабану. К медвежьему клыку нанаец обращался со следующими словами: "Ты сильный, ты ничего не боишься - приди, помоги мне! Моего ребенка, приди, сделай смелым">> или: <<"Моего ребенка караулить (защищать) тебя зову", - и привешивали клык или коготь к колыбели. Отмечены случаи, когда мать при беспокойстве ребенка обращалась к подвескам колыбели с просьбой сторожить и защищать младенца>>43.

Итак, все три группы толкований, связанных с фетишами, касаются ли они их приобретения, хранения или использования, обусловлены прагмосемантикой: они непосредственно соотнесены с конкретными жизненными ситуациями, локализованы во времени и пространстве, функционируют в контексте определенной деятельности, имеют определенную цель и, наконец, связаны с конкретными субъектами, моделирование которых в качестве подателей или получателей, адресантов или адресатов и создает феномен фетишей.
Владимир Лаптенок ( Пользователь )
[attachment=1809:attachment]На сайте http://z-obereg.narod.ru/ в библиотеку добавлено 7 публикаций по данной тематике, в том числе "Язычество древних славян" и "Язычество Древней Руси" Б.А.Рыбакова.
в продаже появились новые обереги: коготь волка, кольцо и браслет "Дух медведя", колотушка для бубна из медвежьей лапы.
Сергей Галаган ( Пользователь )
Фетиш... очень актуальная в современной педагогической реальности тема.
Андрей Тихов ( Пользователь )
(Galagan Sergei Igorevich @ 30.03.2007, 13:04) <{POST_SNAPBACK}>
Фетиш... очень актуальная в современной педагогической реальности тема.


Ага... sarcastic.gif И обереги из волчьего уха или хвоста от учеников нерадивых. А настойка боярышника "Медвежий дух" для укрепления собственного духа перед уроком. sarcastic.gif thumbs.gif
Сергей Галаган ( Пользователь )
Цитата (Филолух, 30.03.2007, 14:00) <{POST_SNAPBACK}>
И обереги из волчьего уха или хвоста от учеников нерадивых. А настойка боярышника "Медвежий дух" для укрепления собственного духа перед уроком.

:sarcastic:
Жаль, рынок не развит... :P
Танцы с бубнами в школе - полет нормальный :help:

footer logo © Образ–Центр, 2018. 12+