Личный кабинет
Человек как воспитатель и воспитуемый

Рихард Штраус






Может быть, я и не являюсь первосортным композитором, но я — первоклассный второсортный композитор!

Рихард Штраус, 1947 (за год до смерти)

Начну опять с того, что впервые Рихарда Штрауса я услышал еще в школьные годы - не на виниле даже (и своего проигрывателя-то у меня тогда еще, как я вам рассказывал в рассылке о Малера, не было), но - по радио.

Не помню уже, что это была за станция – наша, советская станция, в те далекие времена передававшая его музыку! - но помню, что это был его «Тиль», как сейчас я понимаю - в трофейной записи с великим Вильгельмом Фуртвенглером (раритетные видео ролики этой записи выложены сейчас на благословенном ЮБТЬБе (Furtwangler conducts R.Strauss Till Eulenspiegel - http://www.youtube.com/watch?v=QdljBugBiN4 - 1 часть и: http://www.youtube.com/watch?v=p9dB0Hy0Gp0...feature=related – 2-я), но звук там - ужасный).

Это сейчас я говорю: «великим» (теперь и вы его знаете), а тогда это имя мне ничего не говорило.

Но то, что я услышал, заставило меня навсегда запомнить оба эти имени – и композитора, и дирижера.

Не могу сказать, что музыка эта сразу поразила меня и стала навсегда моей (как это было с Малером или Брукнером). Да мне и сейчас она не стала мне ближе.

Но все же у нее было настолько «лица не общее выражение», что полученный мною тогда музыкальный «гештальт» до сих пор жив во мне.

Тогда мне эта музыка показалась какой-то – как я тогда себе сказал – «бесхребетной». Я не мог ухватить ее внутреннюю «структуру». Я тогда с предубеждением относился к так. наз. «программной» симфонической музыке (да и сейчас ее не жалую). Мне казалось, что эта музыка организована внешним, «сюжетным» образом.

И надо сказать, потом у меня был долгий период «глухоты» к музыке Штрауса. Я держал его как-то на заднем плане своих пристрастий.

Мое, как я сейчас понимаю, предубежденное и настороженное, недоверчивое отношение к музыке Штрауса определялось и, прежде всего, тем, что я просто напросто мало слушал эту музыку и очень плохо ее знал, - но подкреплялось также и внемузыкальным контекстом, который складывался у меня в силу того, что я читал и узнавал о нем.

Много для меня значили тогда и надолго определили мое основное отношение к Штраусу высказывания о нем Густава Малера в его письмах, которые были для меня, что называется, «настольной книгой».

Малеру-то я – как раз, в отличие от Гульда (речь о котором, в связи со Штраусом - дальше), с самого начала безусловно и неколебимо доверял. Прежде всего, конечно, доверял как музыканту - его музыке, но также - и как человеку и мыслителю. Доверял его суждениям о музыке, о творчестве, но также – и о жизни и о людях. И в меня тогда «запали» и надолго существенно определили мои установки довольно резкие слова Малера о Брамсе и о Штраусе, которых он сближал «по отсутствию у них «вертикального», собственно «духовного» измерения».

Написал я эти слова сейчас и, хотя обычно этого не делаю – память редко меня подводит, часто и страницу, и абзац могу указать - так ведь, Толя? (как же, читает А.Н. мои, особенно такие длинные, письма! Да и вообще тут еще кто-нибудь есть? Ау!), решил я все же посмотреть, как это там точно было сказано Малером, благо это та же самая книга, из которой я выкладываю несколько малеровских писем, где он говорит о Штраусе и, наоборот – несколько слов, еще при жизни Малера, сказанных о нем Штраусом.

Так вот – заглянул я в эту книгу (А.Н. злорадно потирает руки! – не спеши, дорогой А.Н., не спеши!) и что же – не смог я найти там это место, хоть и перелистал книгу спереди назад и с заду наперед! Ну прямо – фрейдовская история с его «фантазией о протекции», которую даже двоечники знают!).

И, хотя это и было лет тридцать назад, но не мог я так оплошать – сказал это Малер, сказал! Точнее – написал, ибо в наших разговорах (а мы дважды встречались с ним – да не пугайтесь же вы так сразу: во сне конечно, во сне! – как и с Выготским, с Декартом или со Штейнером, не говоря уж о Мерабе или Г.П. – обычная история) речь шла совсем о другом. (Не о Другом, М. – об этом даже и не семинаре, но только с Вами говорить можно). О чем? – Всему свое время.

Так вот – говорил это Малер, говорил.

Сейчас я понимаю, что это были чрезмерно резкие, как это часто бывало у максималиста Малера и, по сути - несправедливые слова. Просто – слишком разные они – Малер и Штраус - по своему внутреннему - как раз «духовно-личностному» - складу и темпераменту были люди.

Но у меня тогда – в отличие от самого Малера – не было ни особого желания, ни, главное - способности, да и возможностей (записи Штрауса в наших грам-пластиночных магазинах - как правило, немецкие, «этерновские», а значит - дорогие - появлялись тогда чрезвычайно редко и всегда вместе в другими дисками, так что нужно было выбирать) «под грудой мусора искать вулкан».

(( … ))

Так или иначе, мой путь к музыке Рихарда Штрауса оказался долгим и непростым.

Понемногу эта музыка все-таки входила в круг моего слушания – надо сказать, всегда весьма – узкий. Тут я, поверьте – не кокетничаю: многие, очень многие, большие, очень большие композиторы никогда не входили в него и не входят до сих пор – имен не называю, даже «для примера», дабы не шокировать вас (как это, по неосмотрительности, случилось с Гоголем – некоторые ведь теперь мне и руки не подают – и правильно!).

Перелом – надо сказать, и для меня самого - совершенно неожиданный, случился однажды, как раз, на четырех его «Последних песнях» - сочинении, написанном Штраусом в 85 (!) лет, за год до смерти - которые я, к стыду своему, услышал очень поздно, но, можно и так сказать - очень вовремя!

Не в смысле даже какого-то «внутреннего резонанса» моего тогдашнего состояния с их особым внутренним тоном и обстоятельствами их написания, но – в смысле того, что они «сделали» тогда со мной, чему дали произойти, что-то повернув во мне.

И, вместе с этим внутренним поворотом, в котором они как-то очень существенно и, вместе с тем, деликатно - как это может сделать настоящий и мудрый друг – проучаствовали, что-то – раз и навсегда - повернулось и в моем отношении к Штраусу. С этих пор, думаю, я стал «слышать» его - слышать «основным личностным», сказал бы Флоренский, чувством, - стал доверять ему в этом «основном» измерении, так что мое отношение к нему уже не могло дрогнуть, не могло поколебаться уже ничем – ни тем, что я мог узнавать о нем, ни даже – тем, что встречал, по-прежнему неблизкого себе, в его музыке.

«Разделить с Другим (вот тут-то так это слово надо бы писать, М., ибо в этом-то «раз-делении», которое есть и «со-единение», сам этот Другой и рождается – так?), разделить с другим («путь к другому – через Другого в нем!»), - говаривал Мераб Константинович, - можно только то, чего у тебя еще нет!». (Всегда еще нет! – добавил бы я).

Разделить с другим – говорит тут, по сути Мераб, - можно только то, что в самом этот разделении впервые обретается. Кроме прочего – «потому», что и самого другого-то, как Другого, до (и вне! – «осторожно: виртуальное!») этого «разделения» тоже нет! О каких-то абстрактных и «марсианских» вещах я тут говорю? Ну, для кого-то, поверьте, они – совсем не абстрактные и не марсианские, а самые, что ни наесть реальные и насущные – ну, прямо, как то самый «хлеб». Что-то слишком много восклицательных знаков, не так ли? Ну, да – терпите: скоро я все это и еще раз - про пение - повторю. «Повторю это», все «припомнить» пытаюсь, но все еще – не знаю – что (от восклицательного знака, видите – удержался!).

&&&&&

Гульд говорит – как никто другой, точно, проницательно – о том в музыке, что можно передать через ее остановку, извне обозрение и «фиксацию». Как биолог (или тот же структуралист – Гульд – не структуралист, конечно, в узком смысле, но – не важно - «как» - «интуитивно», или с помощью «методы»; да и структуралист без интуиции – слеп, и интуиция без «методы» - слаба), «фиксируя» ткани, остановить живое движение жизни, производит, мертвый «препарат» от нее.

Тогда как – феноменологии, поднимите ушки! – «обозримость» может быть разная. Есть обозримость и обозримость, господа феноменологи (ну как тут не поставить запрещенный знак). Есть ведь – есть! – и обозримость, обретаемая не за счет «прозрачности» для внешнего (к тому же еще из одной точки «обозревающего», про-сматривающего» все поле опыта) взгляда – «линейная возрожденческая перспектива»? – Да, господа, как оказывается, можно показать, что то «новое зрение», которое составляет условие возможности галилеевской науки Нового времени (как это, быть может, не покажется невероятным) складывалось, выращивалось отнюдь не в самой науке, но как раз – в теоретических изысканиях и в реальных художественных практиках, в которых разрабатывалась, вырабатывалась эта новая система перспективы.

Этот кусок читать не надо – это я для себя на следующий год – держу пари: это-то вы, как раз читать и броситесь! Ну, и – валяйте.

((прописать как следует в следующий раз:

как

или удивительное по своей «прозрачности» - чисто инструментальное - вступление к заключительной сцене ….

Обозримость! Но – внутренняя!

Прозрачно - как может быть прозрачно не то, что видится извне и во внешнем себе свете, но …

прозрачность, «взаимо-проницаемость» (Бергсон) тотальная, в каждой точке …

Но лучше – «обозримость» – любимое слово Веберна , но, и тут:

понять ее не в смысле внешнего восприятия, созерцания, но в смысле тотальной внутренней – «интенциональной» (так!) – «само-данности» …

приведенная в движение – «движение движения» - «ускорение» – Жизнь…

Resp – Новый Гибсон!

и, даже, далее – Со-бытие – «Видеть Видящего» - приведенного к Видению, .доведенного до само-данности Феномена – ФНЛ, респ: герм

Но – через …

Проникновенном

Последует))

Есть замечательная недавняя запись «Кавалера роз» с той же моей Ниной Штемме и Весселиной Казаровой (Vesselina Kasarova) , но я, все таки – дабы отдать должное выдающейся исполнительнице Штрауса – великой Элизабет Шварцкопф (в ее записи, как я говорил уже, есть, конечно, и «Последние песни» (и я думал даже выложить одную из них и в ее исполнении) и много других вокальных сочинений Штрауса) – выкладываю финал «Кавалера роз» в старой записи с ней и великим штраусовским дирижером (а где же он – не велик? а – в том же Вагнере, или в Бетховене, или в Брукнере – не велик ли разве? как вы уже сами могли убедиться) Гербертом Караяном.

Или вот – отмеченное и Гульдом, «Каприччио» - Сочинение, воистину невероятное по условиям пространства и времени, музыка, по свидетельству самого композитора, в качестве прообраза имевшая маленькую реальную личную жизненную коллизию в его отношениях с супругой (талантливой певицей, первой исполнительницей многих посвященных ей, вокальных сочинений Рихарда, но очень непростой по жизни женщиной), музыка, написанная легчайшими, прозрачными красками, отмеченная мягким юмором и игрой, всюду соблюдающая дистанцию и, вместе с тем, в каждом такте живая и согретая особым деликатным участным присутствием, нигде не агрессивная. Музыка, с улыбкой и мудрым прищуром говорящая о людях – героях этой маленькой среди бела дня свершающейся мистериимузыка, пронизанная удивительно тонким и чистым лиризмом, и, в свою очередь - пронизывающая обыденность своей, почти неземной, красотой и, тем – преображающая и «спасающая» ее в «неслышимом». Музыка, снова и снова заставляющая вспоминать моцартовскую «Волшебную флейту».

Послушайте хотя бы небольшие фрагменты этой музыки, хотя одну, изумительную по своей чисто музыкальной изобретательности, красоте и остроумию, 11-ю сцену из второй части «Каприччио».

Вот и здесь, как и везде, и в этой - язык не поворачивается сказать: «опере», нет - маленькой музыкальной драме – почти волшебной сказке для тех взрослых, в которых хоть что-то еще осталось детского - Рихард Штраус, прежде всего – милостью божьей, удивительный, тончайший музыкальный лирик.

Но, прежде всего, конечно – эти поразительные (написанные восьмидесятилетним Штраусом - как и четыре брамсовских «строгих напева» - в самом конце его земного пути) четыре его «Последних песни». Все здесь залито ровным, нигде не колеблемым - теплым и живым, нежным светом любви и прощания.

Существует немало выдающихся записей этого сочинения. Достаточно назвать великие имена Лотты Леман, Элизабет Шварцкопф, Кирстен Флагстадт, Криста Людвиг или Джесси Норманн. Но я позволю себе выбрать запись с моей любимой Ниной Штемме (ее вы уже знаете по мой вагнеровской рассылке) – одной из самых замечательных и проникновенных современных исполнительниц не только Вагнера, но и Рихарда Штрауса.

Да, друзья – и у меня каждый раз мурашки по коже начинают бежать от невозможной, нечеловеческой красоты и силы голоса этой «ацтекской богини» - Джесси Норманн! – да вы просто посмотрите на нее (во второй части «Песен»)!

Но, друзья – снова и снова - «не в звуках музыка», друзья - не в звуках!

Голос – не устану повторять – только особый, быть может – самый совершенный, потому как - живой (и именно в музыке жизнь обретающий!) инструмент, или, если хотите - орган, которым поющий выслушивает музыку: голос поющего есть его (а, дальше - и наше!) виртуальное ухо!

И тут Штемме на наших глазах (или, как тут сказать: в наших ушах, что ли?) свершает маленькое чудо!

Кажется, она самым тщательным образом проштудировало все, что было сделано до нее, все самые замечательные прежние записи (а, если этого не сделала она, то – я сделал!), и все самое значительное, что было найдено прежними певицами – от Шварцкопф до Норманн - собрала и, особенно в последних двух, самых поразительных, песнях - превзошла!

Послушайте это, друзья! Нельзя умереть, этого не услышав! Но, только – надо еще услышать!

И - не только потому, как замечает Гульд, что эту фантастическую музыку написал человек, которому уже за восемьдесят! Хотя, быть может – именно потому: только стоя на «пороге», и можно написать такое. Не «написать», все же - сказал бы и тут я, но - выслушать – письмом, как своим виртуальным органом, выслушать! – так-то оно точнее и понятней будет!).

Послушайте это, друзья!

Вы вдруг услышите нечто, что, быть может, пронижет все ваше существо какой-то бесконечно щемящей, непонятной, беспричинной - но какой-то очень чистой и благородной - тоской.

Прослушайте - еще и еще раз – поразительную третью песню – «Ко сну» (все три первые песни, кстати, написаны на стихи Германа Гессе). Вслушайтесь –в конец последней из четырех «Последних песен» Штрауса в потрясающем исполнении божественной Нины Штемме, - в то место, где, начиная на четвертой минуте (в моей записи - 4-45 и далее) начинается бесконечная – бесконечно прекрасная и бесконечно печальная - штраусовская мелодия прощания – «более» бесконечная, чем у Брукнера, более печальная, чем у Вагнера – то самое «душа скорбит смертельно» - мелодия, которая продолжает длиться даже и тогда, когда она уже не звучит, длится с тех пор в вас всегда.

Я, слабонервный, не могу это вынести.

Ни в какой другой музыке вы не услышите таких чистых и внутренне благородных, отрешенных уже от всего преходящего, воистину неземных уже интонаций.

И, если вам удастся начать слышать эту музыку, то тогда однажды, быть может, и вы испытаете вдруг какое-то странное, ни на что не похожее, непонятное и щемящее чувство «узнавания», почти платоновского «припоминания» - чего-то, что вы, как будто бы когда-то уже слышали, уже знаете и всегда знали, но что только сейчас вот «вспомнили», «узнали».

Или, быть может, испытаете даже и еще более странное «предчувствие» - «узнавания» того, что вы однажды только еще услышите, начнете слышать – «какие сны мы будем тогда видеть?» - вопрошал шекспировский герой – вы вдруг начинаете «узнавать» ту музыку, которую, быть может, будете тогда слышать.

И – удивительно еще и то, что это переживание, однажды испытанное при слушании этой музыки, снова и снова повторяется, каждый раз возобновляется заново и даже - со все более пронзительной силой.

Не знаю, слышал ли сам Рихард это.

Быть может - слышал.

Но как тогда выйти из круга этой – внутренней уже, или - «сфер» - кому что ближе – музыки?!

Ибо она - в каждой своей точке – бесконечна!

И даже «пройденная», оставленная нами - вслед за звучащим телом музыки уже перешедшими в следующую – она продолжает (и - навсегда живая, движущаяся!) - звучать.

«Так запускают миры»! – как сказано у Бродского - да: в каждой точке этой музыки «запускаются» - рождаются и начинают жить целые миры!

«Так их оставляют вращаться» – продолжает Бродский, похоже – тоже об этом!

Нечто подобное – о своей музыке, о своей великой Восьмой – поразительно точно сказал в одном из писем, написанном в том же, что и выложенные мной, 1907 году великий Малер:

«Я только что закончил мою Восьмую симфонию. Это — самое значительное из всего, что я до сих пор написал. Сочинение настолько своеобразно по содержанию и по форме, что о нем невозможно даже рассказать в письме. Представьте себе, что вселенная начинает звучать и звенеть. Поют уже не человеческие голоса, а кружащиеся солнца и планеты».

Последняя песня в цикле (не последняя по времени написания – последней, законченной 20 сентября 48 года, является «В сентябре») – «На закате» закачивается (после слов «Ist dies etwa der Tod?») автоцитатой из написанного шестьюдесятью годами ранее сочинения «Смерть и трансформация», заканчивается повторяющейся фразой из 6-ти звуков, которая, эта фраза, по мысли Штрауса – «мотив трансформации» - должна символизировать «пресуществление души в смерти»

После «Четырех последних песен» Штраус написал только еще одну, которая называется «Malven»,и которую я также выкладываю в исполнении Кири Те Канава.

Выкладываю еще одну из трех «Песен Офелии» в уникальной записи с Элизабет Шварцкопф и … с Гленом Гульдом! (который, кстати, и тут, по своему обыкновению, забавно поет за инструментом).

«Четыре последние песни» - да! - но, конечно же, и еще одно из поздних – немыслимое по своей внутренней красоте и силе сочинение Штрауса – его, написанные в 81 год (не все, стало быть, еще потеряно!), «Метаморфозы» для 23-х солирующих струнных инструментов!

Можно бесконечно слушать эту музыку (что я и делал все эти дни, пока готовил вам эту рассылку) и каждый раз она заново поражает, и каждый раз раскрывается все в новых своих измерениях – невозможная, бесконечная музыка!

Только слушать ее нужно особым образом - не между делом, но - с предельной концентрацией, в каждом ее такте пытаясь слышать ее во всей полноте и многомерности составляющих ее «голосов» и, воистину без конца происходящих ее – внутренних, прежде всего – интонационных – «метаморфоз».

То, что метаморфозы эти, прежде всего, - внутренние, дает себя знать, как раз, в том, что самая их «структура» во внутреннем пространстве слуха - от прослушивания к прослушиванию, а не только по ходу развертывания звучащей ткани музыки внутри одного прослушивания – не остается одной и той же, но удивительным, загадочным и непредсказуемым, но при этом в каком-то смысле – закономерным, образом тоже меняется – «метаморфоз метаморфозов!».

И это – оттого, быть может, что с каждым вслушивающимся в эту музыку прослушиванием в движение приходит самый слух. С ним тоже (а не только со слышимым) что-то происходит, он выводится из равенства себе, и также – внутри и через слышащее слушание этой музыки – вступает в ряд метаморфоз.

Рене

[attachment=45403:1_8_576p...ard_1922.jpg] [attachment=45404:1__Nina_..._Strauss.mp3] [attachment=45405:1_Рихард...ИЕ_ПЕСНИ.doc] [attachment=45406:2__Nina_..._Strauss.mp3] [attachment=45407:2_Из_писем_Малера.doc] [attachment=45408:3_Nina_S..._Strauss.mp3] [attachment=45409:3_Глен_Г..._Штрауса.doc] [attachment=45410:4_Nina_S..._Strauss.mp3]



    11.06.2012 | 13:15
    Борис Бим-Бад Пользователь

    Дорогая милая Елена Васильевна! Спасибо Вам за всё и, в частности, за Ромена Роллана. С Вами и с ним нельзя не согласиться.


     

    11.06.2012 | 13:13
    Борис Бим-Бад Пользователь

    Приветствую дорогую Антонину Ивановну в саду белых хризантем. Ваши отклики - бальзам на моё сердце, милая Антонина Ивановна.


     

    11.06.2012 | 00:43
    Елена Малахова Пользователь

    «Штраус – это настоящий вулкан. Музыка его жжет, чадит, трещит... и все сметает на своем пути», – писал Ромен Роллан. Думаю, что это точная формулировка. Музыка яркая и запоминающаяся..


     

    avatar 10.06.2012 | 23:57
    Антонина Тузова Пользователь

    Восхитительное пение, чарующий голос... в сочетании с выразительной и всепроникающей музыкой.Почему-то ощутила себя в саду с белыми хризантемами.


     

Дата регистрации: 21.10.2006
Комментарии:
4
Просмотров 105
Коллеги 0
Подписаны 0
Сказали спасибо 0
Сказать спасибо
footer logo © Образ–Центр, 2020. 12+