Личный кабинет
Дневники

Министр образования и науки РФ Дмитрий Ливанов пообещал избавить школы от избыточной бюрократической нагрузки, его в этом поддержал Общественный совет при министерстве на первом заседании 30 августа. Что требуют от школы органы управления, какие отчеты вынуждены составлять учителя и директора, в интервью РИА Новости рассказывает директор Шайковской школы № 2 Калужской области Лилия Дитрих.[/size]

- Лилия Анатольевна, какие отчеты требуют от вашей школы?

- В этом году отмечается 200-летие Бородинской битвы, и мы дружно проводим уроки истории 1 сентября. Против урока мы не возражаем, но зачем писать отчет в специальной форме о том, как его провели?

Нам постоянно дают указания о проведении внеплановых мероприятий. 7 сентября - день финансовой грамотности, 17 сентября - урок семьи и семейных ценностей. Может быть, если это необходимо, из министерства нам будут спускать план мероприятий на весь год, чтобы мы их встраивали в работу?

Однажды мы получили бумагу, что оказывается, уже три недели идет месячник по благоустройству территории школы - субботник, только на месяц, и нам нужно придумать, представить и согласовать его план, а потом еще написать отчет тоже в специальной форме, хотя территория давно благоустроена и убрана без указаний свыше.

В прошлом году появилась новая мода: предоставлять в органы управления образованием фотоматериалы с каждого мероприятия.

Нам вообще не доверяют. Сначала ставят в неудобное положение, а потом демонстрируют недоверие. И меня, и учителей обижает такое отношение.

- Оно существовало всегда? Или это веяние последних лет?

- Я с теплотой вспоминаю 1990-е годы - нас почти не трогали. Мы участвовали в разных экспериментах, апробировали новые методики. Внедряли методику развивающего обучения Эльконина-Давыдова, Занкова, участвовали в региональных экспериментах, внедряли разные технологии самостоятельной деятельности детей на уроках. Отчетности не было - мы сами вносили коррективы в план работы и многие годы лидировали по качеству знаний в районе. Сейчас шаг влево, шаг вправо - расстрел, все нужно согласовать и отчитаться. Так много этих отчетов, что просто делать уже ничего не хочется.

- Кто пишет отчеты? Для этого в школе есть специальные сотрудники?

- Учителей я от этой работы стараюсь избавить - лучше сама сделаю, тем более что физику уже не преподаю. Иногда пересылаю заместителям, что-то делает секретарь, потом на подпись приносят. К сожалению, я сейчас намного реже хожу по школе, чем раньше, потому что сваливаются в почту формы отчетов, которые нужно заполнить "до 13.00 вчера".

Слава богу, нужно совсем немного отвозить в райцентр в бумажном виде с печатью - в основном требуют в электронном виде. Но иногда приходится на рейсовом автобусе секретаря посылать.

- От вас наверняка требуют отчеты о том, как в школе реализуются идеи реформы образования...

[size=3]- Эти отчеты идут валами - как шторм на море. У нас подушевое финансирование - каждый месяц сдаю отчеты, сколько учеников в каждом классе, как мы распределили стимулирующую часть фонда оплаты труда между педагогическими и непедагогическими работниками - не дай бог, если не будет соотношения 70 к 30. Тем более у нас гарнизонная школа - каждого, кто выбыл и прибыл, надо учесть.


Есть отчеты по реализации инициативы "Наша новая школа" - огромные таблицы приходят, очень неудобные. Отдельно по каждой параллели нужно указывать количество классов и количество учащихся в них, еще запрашивают данные по коррекционным классам, хотя у нас их нет, мало где они остались.

Один вопрос меня потряс - я думала, чей изощренный ум его изобрел: "Директор является единственным учителем в школе?". Неужели есть такие школы, что об этом всех спрашивают?

Задают вопросы про оснащение. Ладно бы спрашивали, чего не хватает, - учебников или оборудования, но вопросы в обратном виде: "Сколько кабинетов первых (вторых, третьих, четвертых) классов не оборудованы компьютерами?". Но у нас-то уроки в две смены - сначала первый класс в кабинете занимается, потом третий. В кабинете почти все есть, но он на два класса один. Если я отвечу, что нет таких кабинетов, значит, школа всем обеспечена, то есть и в первом, и в третьем классе все есть, а это не так. Форма отчета истинной картины не дает.

И ведь мне потом нарекания сверху идут - что всю эту чепуху неправильно заполнили.

- От каких отчетов вы бы избавились в первую очередь?

- По воспитательной работе - они самые бессмысленные. Присылают вопрос: сколько рейдов родительские патрули совершают по микрорайону? У нас эти рейды ежедневны - в гарнизоне все друг друга видят и знают. Главный результат - ни один ученик в комиссии по делам несовершеннолетних на учете не состоит.

В каждой школе своя система воспитательной работы, которая включает в себя коллективные творческие дела. Так, наша школа всю вторую четверть готовится к новому году. И вдруг в нашу жизнь врывается неделя патриотического или нравственного воспитания, которую надо срочно провести. Почему неделя? Ведь согласно стандартам школа воспитывает гражданина - мы должны все время заниматься воспитанием вместо того, чтобы составлять планы, устраивать показуху и строчить отчеты.

Бессмысленная отчетность стирает лицо школы, убивает ее индивидуальность

Источник: http://school.edu.ru/news.asp?ob_no=96624
Как-то незаметно общественная дискуссия вокруг дела Pussy Riot переросла в общественную истерию. Сторонники и противники панк-группы пилят кресты, поджигают церкви, громят музеи и срывают фуболки со своих оппонентов. А Единая Россия гонит из своих рядов функционера, назвавшего суд над Pussy Riot «позорным судилищем» и «балаганом». Наконец, кажется, вот апофеоз всеобщего помешательства: в Казани обнаружены тела двух женщин с десятками ножевых ранений. И кровью жертв кто-то написал на стене «свободу Pussy Riot».

Но и это еще не все: кровь убитых в Казани женщин, оказывается на совести тех, кто поддерживал исполнительниц панк-молебна. Так считает глава синодального отдела по взаимодействию с вооруженными силами и правоохранительными учреждениями протоиерей Димитрий Смирнов. По разумению священнослужителя «так называемая общественность» грешна, ибо поддержала своим авторитетом участниц панк-молебна, а в результате люди с неустойчивой психикой получили карт-бланш.

Точка зрения, судя по всему, близка к официальной. По мнению зампредседателя комитета Госдумы по безопасности и видного спикера «Единой России» Ирины Яровой, Pussy Riot практически взрастили казанского убийцу: устраивавшиеся группой перформансы ведут к «формированию морального уродства». Не удивительно, что другие «моральные уроды», убив двух женщин, пишут лозунги в поддержку Pussy Riot.

На самом деле история с убийством в Казани довольно мутная. То есть убийства, к сожалению, факт. А вот о надписях, как обнаружили ушлые блогеры, в первых информационных сообщениях почему-то вообще ничего не говорилось. Хотя фото с места преступления присутствовали, да и подробности случившегося — тоже. О надписях СМИ заговорили только на следующий день, пишет в своем ЖЖ Олег Пшеничный. Причем явно путались в показаниях. РЕН-ТВ показывает две надписи Free! Pussy Riot, а местная пресса пишет только про одну — на обоях, отмечает @wangpa1. В репортаже «Первого канала» из Казани камера обходит квартиру убитых женщин, но надписи в кадре нет, ее по-русски озвучивают ведущая и анонимный представитель СКР. Портал «Татар-информ» вообще использовал надпись «Pussy Riot Free» с памятника Ленину в Липецке. Кому понадобилось добавить крови в дело Pussy Riot? Однозначного ответа на этот вопрос нет.

Эксперты охотно обсуждают как версию о сумасшедшем убийце (в конце концов, на дворе почти осень — время обострений), так и возможность того, что надпись призвана запутать следствие. Однако общий диагноз сводится к следующему: открытое противостояние в обществе стимулирует рост общей агрессии. То есть суд над Pussy Riot подействовал как на душевнобольных, так и на формально здоровых. И быстро это безобразие не кончится, предупреждают психиатры: нестабильность в обществе провоцирует психологически неуравновешенных людей на разного рода нетривиальные поступки.

Теперь даже стыдно как-то напоминать, что всего этого безобразия легко можно было избежать. Достаточно было просто не замечать провоцирующие выходки юных феминисток. В конце концов, ну кто слышал о концертах Pussy Riot в метро и на Красной площади до того, как их начали арестовывать? Единицы.

Один только арест феминисток обеспечил им аудиторию гораздо большую, чем они могли рассчитывать в самых смелых мечтах. А абсурдность обвинений, призванных обосновать устрашающее наказание, вкупе с традиционно «советской» стилистикой процесса, многократно усилили эффект. Переживающие фрустрацию после митингового подъема «раздраженные горожане» увидели перед собой новое знамя революции — и с энтузиазмом двинулись на свет.

Назначили бы Pussy Riot 15 суток ареста или, на худой конец, полгода исправительных работ (желательно в этом самом храме Христа Спасителя: туалеты или, там, посуду после вип-приемов мыть) — все оказались бы в той или иной степени удовлетворены. И оскорбленные в лучших чувствах православные, и самая что ни на есть радикальная оппозиция, которой к административным арестам не привыкать.

Даже мягкий приговор, возможно, еще мог бы спасти ситуацию. Оправдывать наш «самый гуманный суд» категорически не умеет, но участницам группы могли назначить условное наказание. Могли, наконец, дать реальный срок — но в пределах уже отбытого (такая современная российская версия оправдательного приговора). Но их отправили в колонию на два года, спровоцировав новую волну протеста.

Самое ужасное, что, кажется, эти два года — и есть то самое «не слишком строго», как его понимает действующая власть. То есть приговор, воспринятый оппозицией как прямое объявление войны, был на самом деле попыткой достичь компромисса. Как «первоходкам», девушкам не могли назначить максимальные по инкриминируемой им статье семь лет, многократно поминавшиеся в СМИ. Но вот пять с половиной вполне могли. Как в том анекдоте: «добрейшей души человек, а ведь мог бы бритвой полоснуть». Принятое решение (а что приговор тщательно взвешивали и выверяли — не вызывает сомнения) свидетельствует: пропасть непонимания между властью и оппозицией достигла непреодолимых размеров.

В итоге мы имеем то, что имеем. Процесс над Pussy Riot привел к усилению радикализации оппозиции (у здания Хамовнического суда после оглашения приговора уже открытым текстом говорили о революции) и вызвал ответное движение со стороны наиболее агрессивно настроенных противников либеральных идей (чего стоит одно только появление православных дружин). Судя по масштабам Pussy-истерии, это противостояние приобретает неконтролируемый характер. Что самое страшное — у него есть все шансы стать основным вектором развития политической ситуации на ближайшее обозримое будущее.

Источник: http://news.rambler.ru/15283746/


Продолжается визит министра образования и науки Дмитрия Ливанова на Дальний Восток. В среду он встретился с педагогами Хабаровского края. На краевой конференции министр впервые дал оценку федеральным госстандартам образования, и оказалась она далеко не лестной.

- Сегодня содержание образования во многом определяется Единым госэкзаменом, а не стандартами, это в корне неправильно, - считает Ливанов. - Неконкретность при описании образовательных результатов в федеральных государственных стандартах общего образования, которые уже приняты, делает практически невозможным ведение объективной и справедливой системы оплаты труда. Результаты очень плохо прописаны. Мы это исправим.

- Содержание образования и требования к нему должны постоянно меняться, ведь меняется жизнь, экономические условия, ожидания родителей, - пояснил Дмитрий Ливанов корреспонденту "РГ". - Поэтому, безусловно, то, что стандарты уже приняты и действуют, не означает, что в них не могут вноситься изменения. Они будут.

Во время своего выступления перед педагогами Дмитрию Ливанову удалось "сорвать" аплодисменты зала. И совершенно справедливо - он пообещал учителям избавить их от бумажной волокиты. Известно, что школьные педагоги буквально стонут от обилия документации, которую приходится заполнять каждый месяц. А сколько времени это отнимает от основной работы и вовсе страшно подумать. По данным исследований, в среднем школа должна представить до полусотни отчетов в месяц в различные, часто никак не связанные с образованием, организации.

- Учителя испытывают чрезмерную и часто необоснованную потребность в заполнении разного вида отчетов. Будем добиваться снижения бюрократической нагрузки на учителей, - заверил министр.

Источник: http://rg.ru/2012/08/22/livanov-site.html
Меня часто спрашивают, придёт ли, и если придёт, то в чём будет состоять новая волна школьных реформ. Вопрос закономерный: меняется министерство, появляются новые акценты в деятельности правительства, завершилась принятая в начале нулевых Концепция модернизации образования до 2010 г., обсуждается государственная программа «Развитие образования» до 2020 г. Также, конечно, не даёт покоя извечный интерес журналистов отыскать что-нибудь эдакое по отношению к тайным намерениям ведомства свершить очередной кошмар в многострадальной российской школе.

С чем пришли?

Прежде чем говорить о каком-то новом этапе реформирования образования, следует коротко сказать о том, что сделано за последние годы. Если опираться на замысел сделать образование «качественным, доступных и эффективным», как задумывалось на рубеже веков, то тут основные сдвиги произошли в направлении эффективности. В самом деле, сейчас уже нет той вопиющей несправедливости в отношении нормативов финансирования в школах, которая была ещё 10 лет назад. В большинстве регионов ушли от финансирования школ в зависимости от сговора районного начальника и директора образовательного учреждения. Методики прозрачного школьного финансирования были выработаны, апробированы и, хотя ещё и не во всех регионах в полной мере, но введены. Прозрачное школьное финансирование позволило существенно изменить сеть образовательных учреждений, сэкономленные средства направить на повышения зарплаты учителей и улучшение условий обучения.
Улучшилась ли доступность образования? Отчасти да, за счёт серьёзных инвестиций больше детей получило возможность обучаться в современных условиях. Для сельских школьников профессиональное образование стало более доступным за счёт ЕГЭ. Хотя мне бы не хотелось специально останавливаться на теме единого экзамена. Его общественное восприятие, вызванное неадекватной медийной раскруткой, явно не соответствуют глубине реальных изменений, произошедших в школьной действительности.
Вместе с тем, если говорить о доступности образования, то по-прежнему не удаётся справиться со слишком большим отрывом сильных школ от слабых. Дифференциация велика, а каких-либо внятных способов ухода от нарастающего разрыва в доступности к качественному образованию пока нет. Пытались решить эту проблему за счёт повышения квалификации учителей и изменения программ подготовки педагогов. Однако действующая система образования педагогов слишком ригидна, а новые ориентированные на практику и стажировку механизмы обучения пока не работают.
Качество? Тут серьёзные проблемы с анализом, поскольку внешние требования к качеству изменились не только по сравнению с советским временем, но даже относительно конца девяностых-начала нулевых. Богатая информационная среда и способы работы с ней разительно отличаются от того, что можно было помыслить ещё 10 лет назад. В массовой практике обсуждение любого культурного феномена без возможности почерпнуть сколь угодно важную дополнительную информацию из Интернета уже трудно представить. Это сильно меняет требования к качеству образования. В плане догоняющего развития здесь кое-что получилось: школы подключены к Интернету, разработаны разные обучающие среды, программы, пособия. Благодаря такой богатой информационной среде, интересным учебным материалам, стимулирующим коллективную работу в классе, можно допустить, что вектор изменения качества вполне проявился. Однако в массовом плане – это всё ещё робкие попытки энтузиастов, не подкреплённые ясными механизмами оценки качества такого образования, созданием общей институциональной инфраструктуры школы. Электронные дневники, журналы, сбор отчётности и статистики, изменения системы принятия решений с помощью информационных инструментов – развиты очень слабо.

Утекающее качество

Вместе с тем, говоря о качестве образования, стоит сделать вывод, что любые задаваемые сверху формулировки о новом качестве обречены. Уже потому, что такого рода предписание в силу творческой природы образовательного уклада с её сложившейся нетерпимостью к предписаниям вызывает или бездумное «под козырёк», или игнорирование, или даже стремление сделать наоборот. Вы нам про гражданскую идентичность – мы будем делать вид, что говорим с учениками о родине и проверять уровень воспитанности. Вы нам про компетентности, использование знаний в практических ситуациях, мы везде прокричим, что это убивает фундаментальные основы отечественного образования. Тонкая эта материя – качество образования, всё время утекающая не туда, куда указывает любая генеральная линия.
Впрочем, некоторые идеологические рамочные установки возможны и вполне приемлемы. Таковой стала, например, инициатива «Наша новая школа». Её успех во многом был обеспечен не требованием к каждому конкретному человеку, а обозначением рамок, придерживаясь которых, люди могли находить себя в сложных и часто меняющихся обстоятельствах. Инициатива задала некоторые общие правила движения, пусть и не указав точный путь.

Новые условия и рамки

Идём дальше. Можно ли в связи со сложившейся ситуацией говорить о некоторой новой стратегии обновления школы? Должны ли как-то принципиально измениться механизмы модернизации?
Во-первых, следует сказать о том, что система управления изменениями уже не та, что была раньше. Она в полной мере загружена разного рода проектами, останавливать которые вряд ли есть смысл, они во многом разумны и в самом деле улучшают условия предоставления образования: питание в школе; обучение инвалидов; выплаты лучшим учителям, классным руководителям, талантливой молодёжи; гранты школам; обучение педагогов на стажировочных площадках; новая система оплаты труда и доведение до ума подушевого финансирования; перевод учреждений в статус казённых, муниципальных и автономных; ипотечные кредиты учителям; новая аттестация педагогов и не за горами управленцев; общественные советы в школах; внедрение новых стандартов; строительство и ремонт аварийных школ; информатизация; концепция об одарённых и стратегия действий в интересах детей; группы дошкольников и дополнительное образование в школе; ГИА-9 и ЕГЭ наконец… Всё это проекты на несколько лет и, как говорится, с этим бы справиться, не до новых начинаний. Осознание же загруженности системы управления, забитости информационных потоков административной информацией, целесообразности выбора приоритетов из десятков дел – никогда не было нашей сильной стороной. Но не замечать больше, что система управления работает на пределе и новые задачи должны решаться каким-то другим способом – уже нельзя. Возможно придётся пересмотреть некоторые из решаемых задач, оценив степень их влияния на образовательную практику, выделить конкретные осязаемые результаты. Как очевидный факт – придётся полностью отказаться от нескольких практик сбора отчётности, как ненужных и даже вредных.
Во-вторых, невозможность прямым образом управлять качеством образования ставит на повестку вопрос о рефлексивности системы образования. Речь идёт о таком состоянии системы, когда каждая очередная проблема решается не через главу государства или правительства, а непосредственно там, где она возникла. Знаете, как санитарные правила и нормы в большинстве стран. В них ведь не написано на каком расстоянии друг от друга должны стоять парты и какова должна быть интенсивность освещения. Просто сказано, что парты надо расставлять так, чтобы было удобно вести урок учителю и лучше слышно учащимся, а свет должен быть приемлемым для чтения. Вот эта возможность самим на местах сообразить, что делать с питанием, освещением, расстановкой парт, покраской стен и другими важными делами – ключевая.
Развитие рефлексивности может начаться с оценки качества образования. Сегодня это уже не только ЕГЭ. Когда каждая школа, каждое методическое сообщество, каждая сколь-либо уважающая себя педагогическая практика становится заинтересована в понимании результативности своего собственного продвижения. Это означает, что система оценки качества в начальной и основной школе должна будет строиться не под одну единственную методическую систему, а под несколько. По крайней мере в начальной школе уже можно опираться на разные образовательные системы. Это позволит вернуть творческую среду в школу, сплотить учителей на основе приверженности определённым образовательным технологиям.
Причём у нас есть хорошие заделы в области оценки качества. Россия одна из самых активно участвующих стран в международных сопоставительных исследованиях. Российские учёные стали авторами оценки качества по принципу анализа индивидуального прогресса учащихся (не победы школьников в конкурсах и олимпиадах, а улучшение индивидуальных результатов по отношению к предыдущему уровню).
В-третьих, оценка качества, даже построенная силами лучших методических сообществ не является сколь-либо исчерпывающей гарантией продуктивных изменений в системе в целом. Любое методическое сообщество стремится замкнуться в себе, увлекшись собственными заморочками. Необходима другая логика принятия решений. Мы немного приблизились к ней, когда делали законопроект «Об образовании в Российской Федерации». Важен в итоге стал не только текст законопроекта, но и способ его подготовки. Вообще восприятие нормативного регулирования, как живого, меняющегося столь же часто и обоснованно, как меняется программное обеспечение, - уже стало возможным. Речь не идёт о том, чтобы допустить какие-то группы активных и ранее не замеченных людей к принятию решений. Речь о построении принципиально открытых механизмов конструирования решений. Очень трудная задача – как впустить в сложную профессиональную действительность дилетантов, отличить маргиналов от нетривиально мыслящих, деструктивных крикунов от тех, кто болеет за дело. Но без этого не решить задачу переделки и подготовки сотен нормативных актов после принятия нового закона «Об образовании в Российской Федерации». А это предстоит делать и министерству, и регионам.
Таким образом, с моей точки зрения, новая волна в реформировании школы коснется: переоценки системы управления изменениями в образовании, развития рефлексивности системы образования и практик принятия решений на местах, построения норм силами неравнодушных и способных работать профессионально.
[/size]









Источник: «Завуч.инфо»









[size=3]http://www.zavuch.info/news/news_main/185/


Трудно ли нашим детям учиться в школе? Очень трудно. Программы перегружены, их содержание исключительно наукообразно, требования завышены. Даже многие учителя не в состоянии полностью и на должном уровне освоить такие программы. И казалось бы уже давно осознана проблема перегруженности детей, но воз и ныне там. Никаких решений не принимается. Более того, учительское сообщество с бараньим упрямством продолжает заниматься предметным лоббированием, обосновывая, оправдывая и защищая его ссылками на падающий уровень знаний, умений, навыков учащихся, не понимая при этом, что основная задача школы связана с обеспечением эффективной социализации детей, а не с организацией предметного обучения. Вот и опять в новостном разделе набросились теперь уже на эстонского министра, который, поставив важную проблему перегруженности детей, к сожалению, предложил ее странное, даже в какой-то мере нелепое решение, предполагающее сокращение содержания математики с помощью учителя физкультуры. Но ведь от такого нелепого решения актуальность и важность проблемы не исчезает. И даже наоборот необходимость в ее решении только возрастает. Так давайте вместо зубоскальства и пустого критиканства подумаем и предложим эффективные решения проблемы перегруженности наших детей. Пока еще у учителей есть возможность подготовить такие предложения, реализация которых будет наименее болезненной для учителя. Ведь, если за дело возьмется чиновник, тогда уже будет поздно ныть и кричать о том, что учителя в очередной раз обманули.
29.07.2012, 17:36
В. К.

А был ли мальчик?

В отечественном образовании готовятся очередные программы развития до 2020 г. И программы эти уже называют амбициозными. А любые амбициозные программы обязательно предполагают реформы. Вот только учительское сообщество уже не возмущается, а просто кричит, даже орет по поводу того, что реформы эти уже настолько обрыдли, что дальше и не в моготу их терпеть. А я вот уже которое пятилетие никаких реформ не наблюдаю. Споры, дискуссии, отчеты, представления, торжественные открытия, проекты, в том числе национальные, стандарты, законы есть, а реформ нет. Одни псевдодвижения, псевдореформы, имитация изменений. Даже зарплата не ниже средний по регионе лишь виртуальная иллюзия. Отсюда и такая сложность работы в школе. Проблемы есть, они обостряются, а реформ для их решения не проводится. Только художественное творчество по замыливанию глаз. Технику поставили... в подвалы, Интернет провели и заблокировали, зарплату подняли, но кое-где, стандарты разработали, чтобы ими пугать, закон об образовании принимаем, а исполнять некому. И получается, что ор стоит не по причине реформ, а по причине их отсутствия, потому что все изменения лишь на бумаге, в отчетах, в докладах. А в реальности уже не система образования, а хаос образования. И бардак в головах.
03.07.2012, 22:35
В. К.

Что делать?

Что делать?

Яковенко Игорь Григорьевич[/size]

[size="3"]На другой русский вопрос — «Кто виноват?» — я отвечаю последние 30 лет. В результате сформировалось более или менее целостное видение проблемы. В рамках этого видения я и предлагаю начать разговор о стратегии преобразования базовых оснований культурного сознания




Оговоримся: я не отвечаю на вопрос, как можно сделать то, что я предлагаю. Любая культура противостоит качественным преобразованиям и блокирует эти тенденции. Кроме того, качественные преобразования всегда затрагивают социальные интересы мощных и влиятельных групп. В случае с Россией противостояние будет многоуровневым и многообразным по своей стратегии и тактике. Можно ожидать консолидации сил исторической инерции, выходящих на «последний бой» с врагами Святой Руси. Я отвечаю на вопрос: что можно сделать для трансформации культуры, критически неадекватной вызовам времени?

Дисциплинарное пространство, в котором я работаю, — теория локальных цивилизаций. Это позиционирование ставит проблему общетеоретического уровня. Вопрос формулируется так: можно ли в принципе трансформировать устойчивые цивилизационные модели?

Чаще всего люди со стороны трактуют сторонников цивилизационного видения как эссенциалистов, утверждающих наличие неизменных и вечных качеств вещей, объединенных некоторой родовой характеристикой. Раз у России сложилась такая ментальность, то быть ей таковой навечно. Прежде всего в этом суждении содержится имплицитная уверенность в вечном характере объекта «Россия», что есть чистая химера. Ничто не вечно, а иррациональная убежденность в вечности «своего» народа или его культуры — одна из универсальных иллюзий, которую культура формирует у своих носителей, и в этом — одно из проявлений манипулирования человеком со стороны культуры.

Локальные цивилизации весьма устойчивы в своих базовых характеристиках. Однако они конечны, подвержены трансформациям, в том числе и весьма глубоким, и существуют ровно до трех пор, пока оказываются в состоянии воспроизводить себя в конкурентной среде других культур.

Людям, далеким от профессионального интереса к истории цивилизаций, историческое снятие конкретной локальной цивилизации чаще всего представляется в виде страшной катастрофы. По модели падения Константинополя в 1453 году. Между тем цивилизации могут уходить в прошлое и перерождаться сравнительно спокойно. Греко-римская цивилизация античности исчахла в IV–Vвеках, однако жители Рима существовали в убеждении континуитета античного мира; коронация Карла Великого в 800 году копировала классические римские образцы. Иными словами, гибель одной цивилизации и рождение на ее месте другой могут не осознаваться в полном объеме прямыми участниками (или объектами).

Кризисы открывают окно возможностей качественных трансформаций, и чем глубже кризис, тем шире это окно.

Масштаб кризиса, который переживает Россия, не осознан. Его прячет в подсознание слабая человеческая психика, маскирует идеология, затушевывает благоприятная конъюнктура цен на энергоносители. Реально Россия сходит с исторической арены.

Альтернатива радикальной трансформации — распад социокультурной целостности России (русский мир, русская цивилизация). Либо эта территория попадает в другие цивилизационные круги, и местное население включается в эволюцию, по преимуществу заданную неимманентной логикой. Либо на этих пространствах происходит новый цивилизационный синтез, и рождается качественно новая цивилизационная модель.

Локальная цивилизация в ситуации кризиса исторического снятия обречена на трансформации, поскольку системообразующие основания перестали эффективно вписывать носителя культуры в мир. Система культуры переживает распад, связи между элементами ослабли, «твердые» носители традиционного качества маргинализованы и т.д. Произошло самое главное — культура критически утратила эффективность. Массы носителей не осознают и не формулируют этого. Данная истина табуирована к осознанию и произнесению. Однако люди переживают и схватывают это обстоятельство на дорациональном уровне и соответственно выстраивают свое поведение.

После 1990 года из СССР/РФ выехало не менее 5 млн человек. Масштаб процесса свидетельствует о том, что качественная дистанция между советским/постсоветским русским и средой евроатлантической цивилизации уменьшилась настолько, что модернизированные русские легко включаются в западный мир. Латвия и Литва дали миру феномен «еврорусских». Там исходно русскоязычные эффективные бизнесмены и менеджеры легко вписываются в европейские структуры и составляют серьезную конкуренцию местному бизнесу. Иными словами, стоит убрать имперский эгрегор и поместить прагматичного русского в нормальное социокультурное пространство, как он начинает жить в соответствии с иными нормами, ценностями и ориентирами. Разумеется, такая перестройка требует мобилизации всех экзистенциальных ресурсов и обходится дорого, но она возможна, и это — главное. Заметим, что «еврорусские» не исчерпывают собой русскоязычного населения стран Балтии. Рядом с ними живут люди, ценностно ориентированные на советское прошлое. Они маргинализуются. Пожилые реализуют стратегию доживания, молодые объединяются в формальные и неформальные структуры, противостоящие доминирующей реальности.

Необходима сознательная стратегия разделения общества на людей вчерашних и сегодняшних. Вчерашним создают комфортную социально-культурную среду и условия пристойного доживания. Сегодняшним — пространство адекватного саморазвития, дистанцированного от исчерпавшего себя исторического качества.



Трансформация ментальных оснований. Общие соображения

Ментальность существует постольку, поскольку обеспечивает минимальный уровень эффективности воспроизводства ее носителей. Если резко изменяются параметры вмещающего пространства (и социального, и культурного, и природного), культура более или менее болезненно, но трансформируется, а это означает, что ментальные основания изменяются.

Обратимся к примерам. Исходно Китай и Япония реализовывали исторически первичную, экстенсивную стратегию бытия. Люди расселялись и осваивали всевозможные территории. Однако в Китае пространство, пригодное для традиционного сельского хозяйства, сравнительно невелико. А Япония — просто маленькая страна, живущая на островах. Возможности экстенсивного движения вширь у этих народов были ограничены.

Исчерпание стратегии расселения породило кризис. Это была эпоха войн, борьбы за передел власти и территорий. А затем произошла социокультурная трансформация, в ходе которой родилась традиционно интенсивная культура. Японский и китайский крестьяне ориентированы на замкнутый хозяйственно-экологический цикл. В этом способе производства нет понятия отходов. Традиционное для России истощение земли и переход на новое место здесь неприемлемы. Японец умеет вести хозяйство на крошечных, с нашей точки зрения, участках, получая немыслимый урожай. Эта трансформация произошла в рамках одной идентичности. Территория и язык сохранились, однако качество культуры претерпело существенное изменение.

Греки, создавшие тысячелетнюю Византийскую империю, не могли не быть имперским народом. Пятьсот лет османского владычества размыли имперскую доминанту ментальности. Современные греки живут совершенно иными радостями и заботами. Ассирия была одной из самых кровавых и свирепых империй в истории. Сегодня айсоры — мирный народ, живущий в рассеянии по всему миру.

Отдельная тема — трансформация старообрядцев. Ее истоки: распад синкретической целостности культуры православного царства. Царь — еретик, из сакрального правителя превратился в неправедного царя, санкционированного гражданскими отношениями. После Раскола не стало неоглядного, переживаемого как универсум целого — Святой Руси, народа-церкви, магически объединяемого в персоне царя-батюшки. Есть «мы», и мы — меньшинство. Религия утратила санкцию власти. Исчезло целое, которое давало основания бытия. Моя вера находит основания во мне самом. Всё это обеспечило резкий рост индивидуального начала. В старообрядческой среде разворачиваются процессы вычленения автономной личности. Отсюда — феномен старообрядчества, особенно ярко проявившийся во второй половине XIXвека и на рубеже XIX–XXвеков. Старообрядческое предпринимательство, соответствующая протестантской этике новая нравственность, политическая активность видных фигур из старообрядческой среды — всё это говорит о революционных сдвигах в сознании, об ином позиционировании человека в мире.

Другое дело, что любые трансформации ментальности подчиняются принципу Ле Шателье–Брауна. Культура минимизирует изменения. Но если меняются базовые характеристики вмещающего пространства, минимальные трансформации могут оказаться радикальными.

Далее: чем больше общность, тем медленнее ее изменения, что объяснимо. Поэтому новое качество вначале складывается в сравнительно узком слое, изолирующем себя от воздействий целого, а затем этот слой общества наращивает свои объемы, втягивая в себя тех, кто готов изменяться. И навязывает новые стандарты бытия остальному обществу. Фабриканты-старообрядцы нанимали на работу всех без различия вероисповедания. И системой штрафов воспитывали вчерашнего крестьянина, требуя от него работать в соответствии с принципами протестантской этики.

Одна из базовых характеристик традиционной крестьянской психологии состояла в настороженном отношении к любым нововведениям и отказу от инноваций. От картофельных бунтов XVIIIвека традиционалистская масса перешла к принятию инноваций, идущих от имени Власти (советский период), а далее к сегодняшней толерантности ко всему новому. Сегодня простая старушка на улицах Москвы, охотно разговаривающая по мобильнику, — типичная картина. Перед нами очевидная и глубокая эволюция. Исходная установка: инновации — опасный грех. Промежуточная: инновация санкционируется сакральной властью. Итоговая: инновация это — удобство и благо, откуда бы она ни шла.

Не менее выразительна эволюция отношения к образованию. Нам представляется курьезом тот факт, что отец так и не простил Ломоносову его побег на учебу. Сегодня половина населения России готова давать детям высшее образование. На глазах людей старшего поколения происходило изживание настороженного отношения минимально модернизированной традиционалистской массы к традиционной медицине. Еще лет 50 назад в глубинке врача вызывали в крайнем случае, исходя из того, что хуже уже не будет.

Итак, историческая реальность свидетельствует о том, что существенные модели поведения, базовые ориентации, ценностные структуры изменяются с течением времени. Эти изменения дают основания утверждать, что происходит трансформация на уровне ментальных оснований.



Механизмы воспроизводства и изменения ментальности

Ментальность возникает в процессе цивилизационного синтеза и далее наследуется из поколения в поколение. И поскольку ментальность задает весь универсум самопроявлений человека, реальность, которую мы квалифицируем как новую цивилизацию, есть не что иное, как объективация этой ментальности. Разительно меняется создаваемый человеком мир, изменяется сам человек. Эти перемены позволяют нам говорить о том, что изменились ментальные основания культуры.

Оставим за рамками нашего рассмотрения процессы цивилизационного синтеза. Они изучены мало. Мы можем сказать, что цивилизационный синтез происходит в процессах самоорганизации. Что субъективно за ним стоит потребность упорядочить критически хаотизированную картину мира. Что абсолютный императив выживания вступил в неразрешимый конфликт с императивом верности врожденной культуре, который транслирует в психику своих носителей уходящая культура. Что данный конфликт разрешается с формированием нового блока ментальных оснований, которые наделяют окружающий мир новым смыслом, предлагают модели эффективной жизнедеятельности в изменившемся мире.

Далее, очевидно, что процессы изменения ментальности происходят в рамках смены поколений. Огрубляя, за поколением твердых носителей прежних устоев следует поколение/поколения паллиатов, у которых уходящая ментальность частично размыта, целое утрачивает системность, появляются частные установки, противостоящие исходному качеству. А на смену носителям паллиативного сознания приходят люди нового мира. Носители нового качества лишены экзистенциальной связи со своими пращурами. Они им глубинно чужды. Сущностный диалог между этими людьми невозможен.

Далее, новая цивилизационная модель вступает в процессы исторического бытия. Нас интересуют процессы наследования ментальных оснований. Опуская развернутые теоретические обоснования 1, укажем, что ментальность принадлежит к базовому слою культурного сознания и передается от поколения к поколению в специфическом процессе инсталляции. Ментальность инсталлируется в возрастном диапазоне между двумя и восемнадцатью годами в рамках процессов социализации и включения в родную культуру. Происходит это автоматически на досознательном уровне. Инсталляция реализуется в соответствии с генетически закрепленной программой выделения из текста культуры, разворачивающегося перед входящим в жизнь человеком, устойчивых, закономерных оснований, по которым сформирован этот текст. Следуя этой программе, психика человека выделяет из ткани культурного пространства базовые нормы, устойчивые ценности, способы понимания и алгоритмы поведения, которые являются универсальными для данной культуры. Обозначенная программа включается с рождением ребенка и затухает с завершением процессов формирования индивида в качестве полноценного субъекта врожденной культуры.

Точно таким же образом каждый человек осваивает родной язык. Мы имеем в виду речевую практику, а не законы построения языка, которые исследует лингвистика. В детстве усвоение родного и иностранных языков происходит без особых усилий. С годами потенциал автоматического освоения языка затухает.

По завершении процессов инсталляции субъект культуры (он же — носитель культуры) сформирован в своих базовых культурных характеристиках. Его поведение укладывается в рамки диапазона вариантов поведения, разрешенных культурой (получающих в этой культуре приемлемую интерпретацию). А данная культура переживается ее зрелым носителем как часть собственной природы.

Механизмы измененияментальных оснований заданы упомянутым выше императивом выживания. Вопреки иллюзиям, транслируемым в сознание человека врожденной ему культурой, не человек существует для культуры, а культура для человека. В тот момент, когда традиционная культура очевидным образом превращается в фактор, критически снижающий конкурентный потенциал ее носителей, разворачивается конфликт между человеком и его культурой.

Сознаниечеловека постоянно оценивает меру эффективности собственной культуры. Сравнивает ее с альтернативными стратегиями бытия, данными человеку в опыте. Делает выводы. Субъективная лояльность родной культуры маскирует эту активность сознания и подсознания от субъекта, но она никогда не затихает. Поэтому, в частности, для обывателя во все времена так важны сообщения о «наших» победах и одолениях, о безусловных преимуществах «нашего» образа жизни, «наших» верований и политических убеждений.

В тот момент, когда благостная картина очевидным образом разрушается, возникает конфликт базовых установок. Он по-разному разворачивается в слое идеологов и творцов нового и в слое, по преимуществу репродуцирующем культуру. В первом ситуация осознается и формируется на языке данной культуры. Боги отвернулись от нас, мир стал другим, торжествуют иные установки, наши убеждения не позволяют интегрировать картину мира и предлагать приемлемые и эффективные решения. Из этих исходных установок рождаются инновации, имеющие качественно новый характер. Это могут быть доктрины и учения, технологии, новое мироощущение, которые позволяют ответить на вызов истории.

Репродуцирующий культуру слой ее носителей не обременен рефлексией, но чувствует, что что-то не так. Он остается верен традиции дольше всех и перетекает к новым формам тогда, когда они явлены ему в опыте и очевидным образом доминируют.

Варианты формирования новой цивилизационной парадигматики разнообразны. Она может быть навязана победителями (распространение мировых религий), может быть заимствована, может родиться в акте цивилизационного синтеза. Всякий раз изменения конфигурации ментальности связаны с изменениями вмещающего пространства (мы имеем в виду социальное и культурное измерение этого пространства). В результате прежние ментальные основания перестают эффективно работать.

Завоевание Малой Азии турками поставило местное население — а это были греки, армяне и устойчиво эллинизированное население Малой Азии — в сложное положение. Режим налогообложения и другие обстоятельства двигали людей к переходу в ислам. Мусульманин был человеком первого сорта, христианин — человеком второго сорта. Процесс исламизации разворачивался постепенно. Новые мусульмане («ени мусульманлар») не были прочны в вере. Перешедшие пытались сохранять старые верования, праздновали христианские праздники, восставали, возвращались к христианской общине. Но историческая логика неумолима. Постепенно в череде поколений происходила тюркизация и исламизация новообращенных. Смешанные браки закрепляли новую идентичность. Смена ментальных оснований происходила на фоне рутинной борьбы за лучшие условия выживания. Те же процессы разворачивались в ходе христианизации язычников на пространствах Римской империи или утверждения большевистской идеологии в СССР.

Можно выделить два потока процесса трансформации базовых оснований культуры.

Первый поток реализуется в рамках самоорганизации социокультурного целого. Самый яркий пример — смена корпуса актуальных, востребованных аудиторией сказок в конце 60–70-х годах прошлого века. Здесь необходимо пояснение. Сказки читают маленьким детям, которые их запоминают. При этом сказка играет роль базовой мифологической структуры (из которой сказки, собственно говоря, и выросли), включающей человека в целостность культуры. Услышанные в детстве сказки участвуют в формировании матриц сознания. Поэтому то, какие сказки слушают дети в раннем возрасте, играет существенную роль в формировании оснований картины мира, которая сложится у повзрослевшего ребенка. В конце 60-х годов ХХ века произошло примечательное событие. На книжном рынке появились качественно новые детские сказки. «Муми-тролли» Туве Янссон, «Волшебник Изумрудного города» Александра Волкова, книги о Мери Поппинс в переводах Бориса Заходера пользовались бешеной популярностью.

Как мы понимаем, запрос на новую сказку возник не в детской среде. Его породила городская интеллигенция, которая покупала книги для своих детей и не хотела обходиться традиционным набором советской детской книги. В ответ на этот запрос делались переводы и пересказы произведений известных европейских авторов. Авторы русских версий не ошиблись в выборе материала. Дети, воспитанные на этой литературе, весело похоронили Советский Союз.

Другой пример самоорганизации культуры демонстрирует социология чтения. А она свидетельствует об уходе от русской классической литературы XIXвека. Образ «тургеневской девушки» вошел в отечественное культурное сознание, а само это понятие стало нарицательным. Однако легко ли в нашей реальности существовать человеку с характеристиками тургеневской девушки? Мотивы, по которым люди читают книги, сложны и многообразны. И заведомо не сводятся к задаче приобщения к сокровищнице мировой/отечественной культуры. Молодой человек читает художественную литературу в контексте решения генеральной задачи вписывания себя в окружающий его мир: формирования норм, ценностей, личностных характеристик, эмоционального воспитания. Перед ним стоит задача формирования внутреннего мира, который позволит ему жить достойно и счастливо, быть удачливым и эффективным в окружающей его реальности. Эта сверхзадача не осознается, но именно она двигает серьезного молодого человека к чтению.

Сталкиваясь с классической русской литературой, наш молодой современник чувствует, что идейно-ценностный бэкграунд, который лежит под этим пластом художественной культуры, находится в неразрешимом конфликте с окружающим его миром. Дезадаптирует, предлагает цели, ценности, критерии оценки и способы действия, неприложимые к реальности. Поэтому он и ограничивает свое знакомство с русской классикой школьным курсом.

Изменение ментальности происходит также в соответствии с другими механизмами самоорганизации культуры. Такой динамизатор культуры, как феномен моды, очевидным образом выступает фактором значимых изменений в сцеплении с другими социальными и культурными процессами. Однажды поведение, санкционированное традицией и вытекающее из ментальных установок, становится старомодным и непрестижным. А поведение, порицаемое традиционным сознанием, получает санкцию современного, престижного, модного.

Ментальные структуры поддерживаются конкретными устойчивыми параметрами социально-культурной среды. Изменения этой среды — урбанизация, распад большой семьи, изменение характера и предмета труда — неизбежно сказываются на процессах воспроизводства ментальности. Традиционная ментальность складывалась и устойчиво существовала в условиях ограниченного кругозора. Семьдесят лет назад половина населения нашей страны никогда не выезжала дальше райцентра. Сегодня массовые коммуникации и рыночная экономика создают принципиально иной уровень открытости миру.

Традиционная большая семья создавала социальный и культурно-психологический базис коллективного владения, отдавала собственность в руки иерархии, противостояла процессам автономизации. Урбанизация похоронила большую семью. Существенный блок традиционной ментальности утратил основания в устойчивых социальных формах и переживает кризис.

Второй поток трансформации базовых оснований культуры реализуется в рамках систематической работы социальных и политических институтов самого разного уровня. В качестве примера можно привести работу ордена иезуитов на территории Речи Посполитой. В XVIвеке в связи с успехами протестантизма в Польшу и Литву были призваны иезуиты. Они устраивали бесплатные школы, писали ученые сочинения против ересей, говорили блестящие проповеди, устраивали публичные диспуты2. Обобщая, иезуиты действовали с помощью культуры. Надо помнить о том, что в эту эпоху школа была социальным лифтом. А бесплатная школа — мощным стимулом. Каждый желающий получал высшее образование. В придачу к этому образованию шло мировоззрение, определявшее базовые ориентиры и жизненный путь воспитанника. Из Львовской иезуитской коллегии, открытой в начале XVIIвека, вышел первый на Украине университет (1661 г.). Разгромив протестантов, иезуиты принялись за православных, склоняя их к унии. Ответом на этот натиск стала самоорганизация православной общественности, возникновение братств, богословских школ и православного университета в Киеве (Киево-Могилянской академии).

Можно привести примеры, в которых субъектом трансформации базовых структур сознания выступает государство. Генеральным фактором, задающим необходимость таких трансформаций, выступает модернизация. Во втором эшелоне модернизации сравнительно узкий слой правящей элиты, осознающей необходимость коренных перемен, всегда сталкивается с косной массой, тяготеющей к традиционной старине. В этой ситуации реализуются разные стратегии, направленные как на модернизацию элиты, так и на модернизацию всего общества.

При всех обстоятельствах стратегия трансформации должна включать в себя следующее: первосортность утверждаемого и второсортность изживаемого — непременное условие качественного преобразования. Речь не о диффамации или травле. Речь о создании ситуации ценностного различения утверждаемого и уходящего. Сами носители уходящего сознания и их окружение должны чувствовать и осознавать, что способность прочесть вывеску, набранную латинским шрифтом, — культурная норма. Что элементарное знание разговорного английского обязательно. Простейшие формы идут без перевода3.



Стратегия изменения. Уровень работы с детьми и молодежью

В общем виде задача изменения ментальных оснований связана с прерыванием социокультурной преемственности и утверждением альтернативного культурного комплекса. Эта работа имеет шанс на успех только в том случае, если вектор изменений соответствует логике исторического процесса. Модернизационные изменения должны повышать шансы на выживание и конкурентный потенциал людей. Только в этом случае можно преодолеть историческую инерцию.

Из приведенных нами примеров можно увидеть, что эффективная работа с ментальностью концентрируется на молодых поколениях. Как утверждают специалисты, характер человека формируется в самом раннем возрасте, к трем-шести годам. Базовые ориентации личности формируются к шестнадцати-восемнадцати. Говоря языком антропологии, человек переживает процессы включения в ментальные комплексы родной культуры от рождения до инициации, знаменующей переход от детства или юношества к взрослому возрасту4. Таким образом, для того, чтобы сменить ментальность, необходимо радикально трансформировать культурную реальность, которая открывается входящему в жизнь человеку. Далее,

устойчивая смена ментальности требует нарушения межгенерационной преемственности базовых оснований культуры.

Руководствуясь здравым смыслом и исходя из опыта, практики, решавшие задачи коренного изменения культуры, выполняли эти два условия. Описанная нами стратегия работы иезуитских коллегий: а) извлекала поступающего из устойчивого социокультурного контекста и предлагала ему радикально трансформированную культурную реальность; б) автоматически разрушала социокультурную преемственность, поскольку выпускник коллегии не возвращался в породившую его среду.

Точно так же работал и знаменитый императорский Царскосельский лицей, задуманный М.М. Сперанским и открытый в 1811 году. Лицей создавался для подготовки управленческой элиты государства. Он успешно выполнял свою задачу. Среди выпускников лицея — не только Пушкин, но поэты и писатели, выдающиеся министры, деятели культуры.

Традиционная семья и привычная среда воплощают историческую инерцию и тысячами нитей связана с прошлым. Поэтому во всех модернизирующихся обществах возникают закрытые учебные заведения. Прерывание экзистенциальной преемственности составляет необходимое условие модернизационного перехода от традиционного общества к обществу модерна. Если от общих суждений обратиться к нашей реальности, то надо заметить, что в эпоху кризиса — а российская цивилизация переживает системный кризис — решение этой задачи облегчается.

Из всего изложенного следует исключительная роль работы с детьми, начиная с самого раннего возраста и как минимум до завершения среднего образования. Можно и нужно работать с людьми любых возрастных категорий. Однако подлинная эффективность такой работы предполагает воздействие на человека в возрастном диапазоне импринтинга. В этой ситуации инсталляция ментальных структур происходит как бы сама собой. Психика растущего человека извлекает данные структуры из окружающей его реальности. Важно, чтобы пространство это было целостным и непротиворечивым в культурном отношении.

Данная работа распадается на два направления.

Первое можно называть обучением или работой с сознанием. Такую работу надо начинать с дошкольного возраста. Речь идет об обучении в широком смысле. О формировании моделей понимания, навыков мыслительной деятельности, интеллектуальных установок, ценностных структур.

Второе направление связано с формированием значимых навыков и практик. Это направление не менее важно. Каждая культура в обязательном порядке формирует значимые практики. Параллельно с этим она блокирует формирование практик альтернативных. Если обучать ребенка с детства навыкам индивидуальных и групповых действий, не вписывающихся в доминирующую культуру, и превратить эти практики в норму жизни, взрослея вместе с ними, они принесут их в жизнь как органичное и естественное, вопреки противостоянию среды.

Развернуть в настоящем докладе данные направления исчерпывающе не представляется возможным. Ограничимся отдельными сюжетами, которые позволят составить представление об общей логике предлагаемой работы.

Говоря о самом раннем возрасте, надо заметить, что многие российские сказки воспроизводят тупиковые установки. Необходимо разрушение установки на чудо, которое дает всё и сразу некоторым волшебным образом. Ковер-самолет, гусли-самогуды, скатерть-самобранка, неразменный пятак и прочие радости магического мира, в котором не надо сеять, жать и класть в закрома, для того чтобы сытно кушать, фундаментальным образом противостоят позитивной жизненной позиции.

Иванушка-дурачок, который в конечном счете оказывается в выигрыше, посрамляя здравый смысл своих братьев, добропорядочных и прочно вписанных в мир, — далеко не случайный персонаж отечественного пантеона. Иван-дурак восходит к архаическим магам и ложится в мощную традицию возвеличивания блаженной глупости. Образ Иванушки перекликается с идеей юродивого, который свят тем, что отрицает мудрость «мира сего». При всей привычности этих реалий отечественной культуры они губительны в стратегическом смысле. Разумеется, речь не идет о запретах. Речь о компетентном анализе, отборе и формировании корпуса сказок, которые могут быть рекомендованы в контексте решения поставленной задачи.

Чтобы было понятно, о чем идет речь, приведу пример Буратино. Как известно, сказка А.Н. Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино» (1936 г.) была вольным переводом знаменитой сказки Карло Коллоди «Приключения Пиноккио», написанной в 1883 году. «Золотой ключик» любим поколениями советских людей и постсоветских россиян. Никто не назовет эту сказку скучной или тупо нравоучительной. Однако, на мой взгляд, не учитывается одна значимая для культуролога подробность. Приняв решение отправить Буратино в школу, папа Карло идет на рынок, продает там свою тужурку и на вырученные деньги покупает букварь. На следующий день Буратино по пути в школу увидит цирк и, решив вместо школы пойти на цирковое представление, продаст букварь, а на вырученные деньги купит билет в цирк. Это вам не скатерть-самобранка. За текстом Карло Коллоди стоит 2 тысячи лет жизни в классовом обществе. Итальянский ребенок твердо знает: за всё в этой жизни надо заплатить. Здесь мы сталкиваемся не только с концептом законов сохранения: ничто не появляется из ничего, но и с важнейшей моральной истиной. Сознание ребенка фиксирует эти положения не на уровне скучных сентенций, а на уровн
Интеллигентная церковь

Александр Архангельский о духовных поисках интеллигенции в СССР в 70-х и 80-х годах

Известный российский публицист, журналист и телеведущий Александр Архангельский, недавно представивший общественности свой документальный фильм «Жара», посвященный церковной интеллигенции 70-х, в интервью журналисту Антону Куриловичу рассказал о своем видении взаимоотношений интеллигенции и церкви в советское и нынешнее время.

С чем связан Ваш интерес к теме православия в СССР в 70-е годы?

«Православие в СССР» тема важная сама по себе: это один из ключей к нашей драматической истории ХХ столетия. Но если речь о фильме, то в центре замысла все-таки нечто иное — как, почему, в какой момент российская интеллигенция вдруг начала разворачиваться навстречу вере. Большинство моих героев в конце концов пришли именно к православию — но, во-первых, не все (Михаил Гринберг как был иудеем, так и остался, Сандр Рига — католик), во-вторых, шли к вере и через рерихианство, и через йогу, и через «Мастера и Маргариту», и через «Доктора Живаго», и даже через веру в античных богов. У каждого свой опыт, своя траектория. Но сам момент разворота, восприятие веры как свежего воздуха в полнейшей социальной духоте — невероятно важен, о нем я и пробую рассказать.

Как Вы думаете, оправдались ли надежды на церковное возрождение православной интеллигенции тех лет?

Надежды были подчас невероятно наивными. Один мой хороший знакомый в начале 80-х говорил: вот когда в Успенском соборе Кремля начнутся церковные службы, мы наконец-то найдем выход из тупика. Службы в Кремле совершаются, а тупики никуда не делись. Просто стали другими. Когда-то гонимая Церковь давала приют, чутко отзывалась на боль каждого пришедшего в нее, а в сегодняшней Церкви, ставшей в социальном смысле подобием гигантской корпорации, многим из людей 70-х стало неуютно. Значит ли это, что все их порывы были тщетны? Нет. Потому что те, кто искал Бога в 70-е, в конце концов, нашли себя. Страну своей мечты — не обрели. Но зато прожили свою собственную жизнь, не придуманную, глубокую, хотя история им предлагала жизнь чужую, жизнь скучного полубездельника в советской конторе. И те, кто отвергли политику в любых проявлениях, включая оппозиционную, и те, кто, как Огурцов, Крахмальникова или Огородников, пошли наперерез системе. Что может быть важнее этого?

Более того. Разочарование в массовой церковности 90-х и нулевых, испытанное многими, тоже имеет глубокий личный смысл. Оно избавило от опасной утопической иллюзии, которая была в 70-е, будто бывают времена плохие и времена хорошие. И заставило понять, что перед нами — бесконечная череда вызовов, отвечая на которые, мы и реализуемся в истории. И ни один вчерашний ответ не подходит к завтрашнему дню, как ключ от одного дома не подходит к другому. Мы недаром завершаем последнюю серию стихотворением Кушнера «Времена не выбирают, в них живут и умирают» — это ведь написано в 1976-м, как предупреждение, как противоядие от романтических мечтаний, «будто можно те на эти, как на рынке поменять». Воспроизвести опыт семидесятников невозможно, вдуматься в него, чтобы обрести свой — необходимо.

В своем фильме Вы касаетесь жизни и служения двух выдающихся проповедников и миссионеров XX века — протоиерея Александра Меня в России и митрополита Антония Сурожского в Англии, которые очень часто шли наперекор сложившийся церковной ситуации того времени. Насколько, на Ваш взгляд, их духовное наследие востребовано в современной России?

А что вы называете наследием? Книжки и статьи? Видеозаписи бесед? Есть и то и другое — «Сын Человеческий» отца Александра Меня издается и переиздается, книги владыки Антония выходят, кассеты с его размышлениями можно найти в отдельных храмах… Другое дело, что выросло одно, а может, уже и два поколения, которые практически ничего не знают ни о Мене, ни об Антонии, и в каком-то смысле нужно начинать с нуля, рассказывать о том, что семидесятникам казалось самоочевидным. Именно для того, чтобы избежать превращения их творческого опыта в архивное «наследие», которое, как говорили в нашем детстве, было давно и неправда.

…в узком, но важном слое музейщиков, учителей, ученых поднимается волна неприязни и враждебности ко всему церковному. Это не расцерковление, это нечто совсем иное.

Что же до «церковной ситуации», то вера — дело живое и огненное. А «церковная ситуация» — понятие условное. Что, разве сами отец Александр и владыка Антоний не были частью «церковной ситуации»? Значит, эта ситуация была сложнее, чем рисует ее любая схема, официозная, западная, диссидентская, почвенная. В Церкви были и они, и их оппоненты, и их враги — реальная история всегда запутана, ее не свести к черно-белой медийной картинке.

Что Вы думаете о духовной ситуации в современном российском обществе? Например, некоторые эксперты отмечают, что в России возможно повторение западного опыта расцерковления?

Социологи говорят о предстоящем массовом отходе от Церкви тех, кто мощно влился в нее в 90-е и нулевые. Не знаю, мне, в отличие от социологов, пророческое знание не дано. Что будет — увидим. Пока я вижу, что в узком, но важном слое музейщиков, учителей, ученых поднимается волна неприязни и враждебности ко всему церковному. Это не расцерковление, это нечто совсем иное. Это тихая (пока) позиционная война. К чему она приведет? Боюсь, что к нарастанию интеллектуальной агрессии. Из которой выход возможен не через равнодушие, а через истерическое напряжение, радикализацию враждующих слоев. Это плохой расклад: при нем будут востребованы не глубокие и открытые для диалога люди с обеих сторон, а профессиональные борцы за правду. Клерикальные или антиклерикальные — в каком-то смысле не имеет ни малейшего значения. Главное, что громкие и с шашками наголо. Один раз мы через это уже проходили. Разумеется, никаких октябрьских переворотов больше не будет, но взаимно озлобленное, разошедшееся по церковным баррикадам общество может разрушаться по-разному, формы саморазрушения могут быть любыми.

Какие преграды на пути современного интеллигента к Церкви Вы могли бы отметить? Возможен ли конструктивный диалог и сотрудничество между интеллигенцией и Церковью?

Ну, это мне напоминает название одной статьи: «Пастернак и Передреев: спор неравный». Все-таки интеллигенция не конфессия и даже не партия, чтобы между нею в целом и Церковью в целом мог быть диалог. Диалог возможен, желателен — и он во многих случаях идет — между отдельными интеллигентами и вполне конкретными священниками, богословами, мирянами. Есть узкий слой православной интеллигенции, которую не очень жалуют и твердые борцы с клерикализмом, и жесткие бойцы за право церкви на государственную власть; она пытается наводить мосты.

Но преграды вправду есть, и их становится все больше. В 70-е интеллигенция видела вокруг себя совок, смертную скуку, бессмыслицу. И вдруг заглядывала через церковное окошко — в совершенно другую реальность, так непохожую на царящее удобное равнодушие. И начинала тянуться к этому «другому», постепенно открывая для себя Церковь, восстанавливая традицию, связь с которой для нее казалась навсегда потерянной. А сегодня она видит — повторяю, на поверхности (но этой поверхности как-то слишком много и она заполоняет собой все) — бюрократический мир политики, с которым как-то взаимодействует странная корпорация в рясах. Того, как большинство из этих бородатых, долгополых и совершенно незнакомых ей людей, тихо исповедуют веру и бесшумно трудятся, ведя за собой небольшие приходы, помогая конкретным людям, — она просто не знает. И еще — она почти не чувствует любви. А в Церковь без любви никого калачом не заманишь.

В советские годы Церковь была едва терпимой, нелюбимой падчерицей власти, а сегодня она все чаще занимает место рядом с властью. Как вы считаете, что обрела и что потеряла Церковь от такой перемены своей общественной роли и статуса?

Церковь как социальный институт обязана взаимодействовать с государством и властью. Но именно взаимодействовать, а не срастаться с ней и не «ставить» на государство, теряя связь с обществом, с людьми. Несовершенными, капризными, но уж какими есть. Проще договориться с верховным начальником и продавить удобное решение, чем убедить людей по доброй воле поддержать это решение. Но государство — партнер лукавый и ненадежный. Оно манит Церковь, когда ему трудно или не хочется делать вещи неприятные. Вот армия, она ужасна, помоги. Вот музейный балласт в регионах, высели музейщиков сама. А я тебе тогда отвечу взаимностью. Но как только неприятная работа сделана, оно вдруг забывает о своих обещаниях. Более того, оно часто дарит троянских коней. Благодаря закону о возвращении имущества религиозного назначения РПЦ получила неформальное преимущество перед другими конфессиями. Но в «пакете» с преимуществами она получила дополнительное напряжение в отношениях с инославными (калининградский сюжет), с интеллектуалами (судьба челябинского оргАна), с музейным сообществом (чуть ли не всюду). Другой пример. Многим казалось, что Основы православной культуры — царский подарок Русской Православной Церкви; в реальности — верхом на православной инициативе в школу въехали другие, никому не нужные предметы — история мировых религий, светская этика, а ОПК во многих регионах занимает 20-25%. Учителя напрягаются, музейщики раздражены, а победы нет как нет. Церковь вроде поощряется, а на самом деле вокруг нее возникает зона отчуждения; цель государства — чтобы Церковь была могущественна, но не влиятельна. И не вздумала стать противовесом пустому безыдейному государству, каким оно стало сегодня.

Источник: http://religo.ru/journal/17473


Теперь можно поговорить и о российских стандартах второго поколения. Они также претендуют быть стандартами результатов. И это действительно так, но только с многочисленными оговорками, потому что без оговорок и исключений в нашей стране никак нельзя, потому что наша страна - это страна исключений, а не правил. И наш стандарт результатов - это сплошное исключение. С ходу "восхищает" деление результатов реализации основной образовательной программы на предметные, метапредметные и личностные. Ну кто додумался классифицировать по разным основаниям. Неужели предметные и метапредметные результаты - это не результаты личности? А чьи? И кто вообще додумался включить в стандарт так называемые "личностные результаты", которые включают "готовность и способность обучающихся к саморазвитию, сформированность мотивации к обучению и познанию, ценностно-смысловые установки обучающихся, отражающие их индивидуально-личностные позиции, социальные компетенции, личностные качества; сформированность основ гражданской идентичности". Ну как можно стандартизировать "индивидуально-личностные позиции"? Это полностью противоречит общим подходам к построению стандартов результатов, где результаты должны быть видимыми и измеряемыми. Ну нельзя измерять мировоззрение. Это уже попахивает тоталитаризмом. Это опасно. И поэтому нам бы взять все эти личностные результаты и похерить. Нет, вы поймите меня только правильно. Я не о том, чтобы школа не занималась воспитанием. Я лишь о том, чтобы не измеряли то, что почти или полностью не измеримо.
Но даже при таких блямбах, допущенных в стандарте, все-таки стоит признать, что мы впервые попытались разработать стандарт результатов. И этот стандарт действительно ориентирован в первую очередь на результаты, а не на содержание. Но ... у нас всегда есть но... И это "но" требует (хотим мы того или нет), чтобы регламентировались не только результаты, но и все остальное. Поэтому наш стандарт регламентирует все или почти все в той или иной мере. От этой советской привычки мы так и не отвыкли. В результате содержание фиксирует Фундаментальное ядро (и это такое содержание при котором достигнуть планируемых результатов можно также как планету Марс), образовательный процесс регламентируем с помощью системно-деятельностного подхода (но здесь хоть общие рамки), систему оценки тоже не оставили без внимания (хотя это тоже часть образовательного процесса), условия регламентируются полностью (но это скорее плюс, чем минус). Словом, молись учитель и не суетись: красные флажки расставлены и выпрыгнут за них немногие.
Даже вариативность, индивидуализация, о которых много говорится в околостандартных материалах, всего лишь слова. Давайте, к примеру, возьмем учебный план. В нем есть часть, формируемая участниками образовательного процесса. Эта часть во многом и определяет особенность отдельных школ. Но если школа работает по пятидневке (не знаю, к сожалению, какой процент школ могут себе это позволить), то "благодаря" СанПиНу эта часть почти полностью ликвидируется и остается только обязательный федеральный компонент. Вообще наш СанПин можно рассматривать как могильщика нашего стандарта. Словом, можно было бы сказать, что хотели как лучше, а получилось как всегда, но не хочется быть уж слишком большим пессимистом, поскольку даже этот переходный во многом стандарт, представляет собой все-таки небольшой шаг на пути к новой школе.
При характеристике образовательных стандартов важно учитывать, что они предъявляют требования не ко всем результатам как желаемым перспективам развития личности, а только к тем, которые могут и должны достичь все учащиеся и которые можно определить с помощью стандартизированных методик измерения. Образовательные стандарты не могут предъявлять требований к результатам, связанным с ценностными ориентациями, мировоззренческими идеями, личностными качествами учащихся, которые достигаются в разнообразной творческой и досуговой деятельности и без ориентации на которые образование теряет свою общественную, культурную и общечеловеческую значимость.
Следовательно, не вся деятельность школы и учителя должна быть нацелена на образовательный стандарт. Она всегда богаче образовательного стандарта, применение которого должно быть ограниченным. Поэтому учитель, прагматично действующий исключительно в рамках образовательного стандарта, то есть ориентирующийся исключительно на стандартизированные формы оценивания (например, ЕГЭ) - это плохой учитель, способный решать только свои узко-корыстные и прагматические задачи.
footer logo © Образ–Центр, 2020. 12+