Личный кабинет
Дневники

24.04.2015, 08:42
Татьяна Родионова

Чем меньше знаний, тем крепче убеждения.

ПОРЯДОК СЛОВ

Мальчик, скажи слово "духовность". Ах ты, Господи, получилось! С первого раза, надо же. Какой талантливый мальчик! Теперь "нравственность" скажи. Только не лыбься. С чувством так - "нра-авственность". И башкой покачай. Почему больной? Просто сокрушаешься. Упала, мол. Вот, умница.

Теперь скажи: "патриотизм". Только башкой мотать перестань. Не надо стесняться, громче скажи! Это такое слово - кто его громче скажет, тот и молодец! Теперь сурово так вокруг посмотри: кто тут не патриот? подать сюда... Желваки пошли! Суровее взгляд! Теперь: "Россия..." Длиннее, на выдохе - "Росси-ия"! И сразу слезу давай, скупую давай!.. Потому что страдаешь, не задавай глупых вопросов! Дайте ему водки и глицерину! Пошла слеза? Теперь - "вера". Просветлённее, сука, - "вера"! Вот! Теперь пальчики в горсточку - и шуруй, эдак, накрест! Я тебе потом объясню, зачем, ты делай пока! Нет, три пальца нужно. А это пять. Ты что, считать не умеешь? А писать? Где тебя учили, мальчик? Сам? Отлично. Голова лёгкой должна быть. Чем меньше знаний, тем крепче убеждения. Слова учи, слова, большое будущее ломится.

Вырастешь - запустим в электорат, сделаем духовным лидером нации. Да кто её спрашивает? Дурачок ты ещё всё-таки...

Ну, давай ещё разик с самого начала, мальчик, от печки. Скажи слово "духовность"...



(С) В. Шендерович, Семечки Москва, Текст, 1995
Московский пейзаж Москва, АПАРТ и Б.С.Г.-ПРЕСС, 1999
208 избранных страниц Москва, Вагриус, 2000

http://www.shender.ru/books/list/text/?.file=229
14.12.2011, 19:08
Татьяна Родионова

"Яма" А.И. Куприн

"Но наши русские художники слова - самые совестливые и самые искренние во всем мире художники - почему-то до сих пор обходили проституцию и публичный дом. Почему? Право, мне трудно ответить на это. Может быть, по брезгливости, по малодушию, из-за боязни прослыть порнографическим писателем, наконец просто из страха, что наша кумовская критика отожествит художественную работу писателя с его личной жизнью и пойдет копаться в его грязном белье. Или, может быть, у них не хватает ни времени, ни самоотверженности, ни самообладания вникнуть с головой в эту жизнь и подсмотреть ее близко-близко, без предубеждения, без громких фраз, без овечьей жалости, во всей ее чудовищной простоте и будничной деловитости. Ах, какая бы это получилась громадная, потрясающая и правдивая книга.
- Пишут же! - нехотя заметил Рамзес.
- Пишут, - в тон ему скучно повторил Платонов. - Но все это или ложь, или театральные эффекты для детей младшего возраста, или хитрая символика, понятная лишь для мудрецов будущего. А самой жизни никто еще не трогал. Один большой писатель - человек с хрустально чистой душой и замечательным изобразительным талантом - подошел однажды к этой теме, и вот все, что может схватить глаз внешнего, отразилось в его душе, как в чудесном зеркале. Но лгать и пугать людей он не решился. Он только поглядел на жесткие, как у собаки, волосы швейцара и подумал: "А ведь и у него, наверно, была мать". Скользнул своим умным, точным взглядом по лицам проституток и запечатлел их. Но того, чего он не знал, он не посмел написать. Замечательно, что этот же писатель, обаятельный своей честностью и правдивостью, приглядывался не однажды и к мужику. Но он почувствовал, что и язык, и склад мысли, и душа народа для него темны и непонятны... И он с удивительным тактом, скромно обошел душу народа стороной, а весь запас своих прекрасных наблюдений преломил сквозь глаза городских людей. Я нарочно об этом упомянул. У нас, видите ли, пишут о сыщиках, об адвокатах, об акцизных надзирателях, о педагогах, о прокурорах, о полиции, об офицерах, о сладострастных дамах, об инженерах, о баритонах, - и пишут, ей-богу, совсем хорошо - умно, тонко и талантливо. Но ведь все эти люди - сор, и жизнь их не жизнь, а какой-то надуманный, призрачный, ненужный бред мировой культуры. Но вот есть две странных действительности - древних, как само человечество: проститутка и мужик. И мы о них ничего не знаем, кроме каких-то сусальных, пряничных, ёрнических изображений в литературе. Я вас спрашиваю: что русская литература выжала из всего кошмара проституции? Одну Сонечку Мармеладову. Что она дала о мужике, кроме паскудных, фальшивых народнических пасторалей? Одно, всего лишь одно, но зато, правда, величайшее в мире произведение, - потрясающую трагедию, от правдивости которой захватывает дух и волосы становятся дыбом. Вы знаете, о чем я говорю..."
07.06.2011, 14:07
Татьяна Родионова

Солженицын А. Архипелаг ГУЛаг

Представление о справедливости в глазах людей исстари складывается из двух половин: добродетель торжествует, а порок наказан.
Посчастливилось нам дожить до такого времени, когда добродетель хоть и не тожествует, но и не всегда травится псами. Добродетель битая, хилая, теперь допущена войти в своем рубище, сидеть в уголке, только не пикать.
Однако никто не смеет обмолвиться о пороке. Да, над добродетелью измывались, но порока при этом - не было. Да, сколько-то миллионов спущено под откос - а виновных в этом не было. И если кто только икнет: "a кaк же те, кто..." - ему со всех сторон укоризненно, на первых порах дружелюбиво: "ну что-о вы, товарищи! ну зачем же старые раны тревожить?!Даже по "Ивану Денисовичу" голубые пенсионеры именно в том и возражали: зачем же раны бередить у тех , кто в лагере сидел? Мол, ИХ надо поберечь! А потом и дубинкой: "Цыц, недобитые! Нареабилитировали вас!"
И вот в Западной Германии к 1966 году осуждено ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ТЫСЯЧ преступных нацистовА в Восточной - не слышно, значит перековались, ценят их на государственной службе - и мы захлебываемся, мы страниц газетных и радиочасов на это не жалеем, мы и после работы останемся на митинг и проголосуем: МАЛО! И 86 тысяч мало! и 20 лет - мало! продолжить!
А у нас осудили (по рассказам Военной Коллегии Верхсуда) - около ТРИДЦАТИ ЧЕЛОВЕК. То, что за Одером, за Рейном - это нас печет. А то, что в Подмосковье и под Сочами за зелеными заборами, а то, что убийцы наших мужей и отцов ездят по нашим улицам и мы им дорогу уступаем - это нас не печет, не трогает, это - "старое ворошить".
А между тем, если 86 тысяч западно-германских перевести на нас по пропорции, это было бы для нашей страны ЧЕТВЕРТЬ МИЛЛИОНА!
Но и за четверть столетия мы никого их не нашли, мы никого их не вызвали в суд, мы боимся разбередить их раны. И как символ их всех живет на улице Грановского, 3 - самодовольный, тупой, до сих пор ни в чем не убедившийся Молотов, весь пропитанный нашей кровью, и благородноо переходит тротуар сесть в длинный широкий автомобиль.
Загадка, которую не нам, современника, разгадать: ДЛЯ ЧЕГО Германии дано наказать своих злодеев, а России - не дано? Что ж за гибельный путь будет у нас, если не дано нам очиститься от этой скверны, гниющей в нашем теле? Чему же сможет Россия научить мир?
В немецких судебных процессах то там, то сям, бывает дивное явление: подсудимый берется за голову, отказывается от защиты и ни о чем не просит больше суд. Он говорит, что череда его преступлений, вызванная и проведенная перед ним вновь, наполняет его отвращением и он не хочет больше жить.
Вот высшее достижение суда: когда порок настолько осужден, что от него отшатывается и преступник.
Страна, которая 86 тысяч раз с помоста судьи осудила порок (и бесповоротно осудила его в литературе и среди молодежи) - год за годом, ступенька за ступенькой очищается от него.
А что делать нам?.. Когда-нибудь наши потомкии назовут несколько наших поколений - поколениями слюнтяев: сперва мы покорно позволяли избивать нас миллионами, потом мы заботливо холили убийц в их благополучной старости.
Что же делать,если великая традиция русского покаяния им непонятна и смешна? что же делать, если животный страх перенестии даже сотую долю того, что они причиняли другим, перевешивает в них всякую наклонность к справедливости? Если жадной охапкой они держатся за урожай благ, взращенный на крови погибших?
Разумеется, те, кто крутил ручку мясорубки, ну хотя бы в 37-м году, уже не молоды, им от 50 до 80 лет, всю лучшую пору свою они прожили безбедно, сытно, в комфорте - и всякое РАВНОЕ возмездие опоздало, уже не может совершиться над ними.
Но пусть мы будем великодушны, мы не будем расстреливать их, мы не будет наливать им соленой водой, обсыпать клопами, взнуздывать в "ласточку", держать на бессонной выстойке по неделе, ни бить их сапогами, ни резиновыми дубинками, не сжимать череп железным кольцом, ни втеснять их в камеру как багаж, чтоб лежали одиин на другом, - ничего из того, что делали они? Но перед страной нашей и перед нашими детьми мы обязаны ВСЕХ РАЗЫСКАТЬ и ВСЕХ СУДИТЬ! Судить уже не столько их, сколько их преступления. Добиться, чтоб каждый из них хотя бы сказал громко:
- Да, я был палач и убийца.
И если б это было произнесено в нашей стране ТОЛЬКО четверть миллииона раз (по пропорции, чтоб не отстать от Западной Германии) - так может быть и хватило бы?
В XX веке нельзя же десятилетиями не различать, что такое подсудное зверство и что такое "старое", которое "не надо ворошить"!
Мы должны осудить публично саму ИДЕЮ расправы одних людей над другими! Молча о пороке, вгоняя его в туловище, чтоб только не выпер наружу, - мы СЕЕМ его, и он еще тысячекратно взойдет в будущем. Не наказывая, даже не порицая злодеев, мы не просто оберегаем их ничтожную старость - мы тем самым из-под новых поколений вырываем всякие основы справедливости. Оттого-то они "равнодушные" и растут, а не из-за "слабости воспитательной работы". Молодые усваивают, что подлость никогда на земле не наказуется, но всегда приносит благополучие.
И неуютно же, и страшно будет в такой стране жить!
08.05.2011, 13:51
Татьяна Родионова

Семейный доктор

Был повод высказаться и ей, но не о разведенной дочери, о которой
слишком наболело, а о сыне. Сын достиг восьмого класса и тут осознал и
заявил, что учиться дальше он не видит никакого смысла! И ни отец, ни мать
не могли найти против него аргументов, все аргументы отскакивали от его
лба.-- Нужно быть культурным человеком! -- "А зачем?" -- Культура -- это
самое главное! -- "Самое главное -- это весело жить." -- Но без образования
у тебя не будет хорошей специальности! -- "И не надо." -- Значит, будешь
простым рабочим? -- "Нет, ишачить не буду." -- На что ж ты будешь
жить? -- "Всегда найду. Надо уметь." Он связался с подозрительной компанией,
и Людмила Афанасьевна тревожилась.
Такое выражение было у Орещенкова, будто и не слышав этой истории, он
уже давно её слышал.
-- А ведь между другими наставниками молодёжи мы потеряли ещё одного,
очень важного,-- сказал он,-- семейного доктора! Девочкам в четырнадцать лет
и мальчикам в шестнадцать надо обязательно разговаривать с доктором. И не за
партами по сорок человек сразу (да и так-то не разговаривают), и не в
школьном мед-кабинете, пропуская каждого в три минуты. Надо, чтоб это был
тот самый дядя доктор, которому они с детства показывали горлышко и который
сиживал у них за чаем. Если теперь этот беспристрастный дядя доктор, добрый
и строгий, которого не возьмёшь ни капризом, ни просьбой, как родителей,
вдруг запрётся с девочкой или с мальчиком в кабинете? Да заведёт исподволь
какой-то странный разговор, который вести и стыдно, и интересно очень, и где
безо всяких вопросов младшего доктор догадается и на всё самое главное и
трудное ответит сам? Да может и на второй такой разговор позовёт? Так ведь
он не только предупредит их от ошибок, от ложных порывов, от порчи своего
тела, но и вся картина мира для них омоется и уляжется. Как только они будут
поняты в их главной тревоге, в их главном поиске -- им не станет уже
казаться, что они так безнадёжно непоняты и в остальных отношениях. С этого
мига им внятнее станут и всякие иные доводы родителей.
..........
-- Это верно,-- согласилась Донцова.-- Половое воспитание у нас
заброшено.
............
-- Вообще, семейный доктор -- это самая нужная фигура в жизни, а её
докорчевали. Поиск врача бывает так интимен, как поиск мужа-жены. Но даже
жену хорошую легче найти, чем в наше время такого врача.
Людмила Афанасьевна наморщила лоб.
-- Ну да, но сколько ж надо семейных докторов? Это уже не может
вписаться в нашу систему всеобщего бесплатного народного лечения.
-- Всеобщего -- может, бесплатного -- нет,-- рокотал Орещенков своё.
-- А бесплатность -- наше главное достижение.
-- Да уж такое ли? Что значит "бесплатность"? -- платит не пациент, а
народный бюджет, но он из тех же пациентов. Это лечение не бесплатное, а
обезличенное. Сейчас не знаешь, сколько б заплатил за душевный приём, а
везде -- график, норма выработки, следующий! Да и за чем ходят? -- за
справкой, за освобождением, за ВТЭКом, а врач должен разоблачать. Больной и
врач как враги -- разве это медицина?

Солженицын А. Раковый корпус ( 1963—1966 )
28.04.2011, 07:40
Татьяна Родионова

Солженицын Александр - Раковый корпус

Жизнь дана для счастья.

— И давно ты здесь?

— Да уж сколько? — Дёма соображал. — Недели три.

— Ужас какой! — Ася перевела плечами. — Вот скучища! Ни радио, ни аккордеона! И что там за разговорчики в палате, воображаю!

И опять не захотелось Демке признаться, что он целыми днями занимается, учится. Все его ценности не выстаивали против быстрого воздуха из Асиных губ, казались сейчас преувеличенными и даже картонными.

Усмехнувшись (а про себя он над этим ничуть не усмехался), Демка сказал:

— Вот обсуждали, например — чем люди живы?

— Как это?

— Ну, — зачем живут, что ли?

— Хо! — У Аси на все был ответ. — Нам тоже такое сочинение давали: "для чего живёт человек?" И план даёт: о хлопкоробах, о доярках, о героях гражданской войны, подвиг Павла Корчагина и как ты к нему относишься, подвиг Матросова и как ты к нему относишься…

— А как относишься?

— Ну — как? Значит: повторил бы сам или нет. Обязательно требует. Мы пишем все — повторил бы, зачем портить отношения перед экзаменами? А Сашка Громов спрашивает: а можно я напишу все не так, а как я думаю? Я тебе дам, говорит, "как я думаю"! Я тебе такой кол закачу!.. Одна девченка написала, вот потеха: "Я ещё не знаю, люблю ли я свою родину, или нет". Та как заквакает: "Это — страшная мысль! Как ты можешь не любить?" "Да наверно и люблю, но не знаю. Проверить надо". — "Нечего и проверять! Ты с молоком матери должна была всосать и любовь к Родине! К следующему уроку все заново перепиши!" Вообще, мы её Жабой зовём. Входит в класс — никогда не улыбнётся. Ну, да понятно: старая дева, личная жизнь не удалась, на нас вымещает. Особенно не любит хорошеньких.
29.01.2011, 08:39
Татьяна Родионова

В. Буш, отец комиксов

Вильгельма Буша называют отцом комиксов. Именно ему принадлежит серия комической истории о проказах братьев «Макса и Морица» (1865). Это произведение считается классикой немецкой детской литературы, сама убедилась в этом, посетив в Людвигсбурге Märchengarten с персонажами этой комичной истории. Прогуливаясь по саду, можно было зайти в небольшие домики, в которых в виде механических кукол изображались главные герои и произносился текст истории. И дети, слушая текст, хором наизусть вторили декламатору.
На русском языке, к сожалению, ничего не нашла, только в немецком онлайн-магазине Max und Moritz auf russisch: Russische Nachdichtung. Авторы издания предпочли самый первый перевод неизвестного автора (Ах, проказы детских лет, им числа и счета нет...), хотя в рунете утвержадают, что самый популярный перевод К. Льдова (Много есть про злых детей и рассказов и статей...). На данный момент интерес оживился к произведению Буша, и современный детский поэт Андрей Усачев предлагает свой вариант Макс и Мориц и другие истории для детей.

Перевод Д.Хармса "Плих и Плюх"

Проект Гутенберг (Шпигель) предоставляет возможность ознакомиться с оригиналами рассказов в картинках Вильгельма Буша
21.01.2011, 09:08
Татьяна Родионова

Дюрренматт Фридрих. Визит старой дамы

Учитель. Дорогие сограждане! Мы должны отдать себе отчет в том, что госпожа
Клара Цаханассьян преследует своим даром вполне определенную цель; что же это за
цель? Может быть, она хочет просто осчастливить нас, осыпать нас золотом,
воскресить заводы Вагнера и Бокмана, возродить фирму "Место под солнцем"? Вы
знаете, что это не так. Госпожа Клара Цаханассьян преследует далеко идущие цели.
Она требует за свой миллиард справедливости. Она хочет, чтобы в нашей общине
воцарилась справедливость. Это требование заставляет нас задуматься. Значит ли
это, что в нашем городе не существовало справедливости?

Первый. Не существовало.

Второй. Мы потакали преступлению.

Третий. Мирились с несправедливым приговором.

Четвертый. С клятвопреступлением!

Женский голос. Терпели негодяя.

Другие голоса. Правильно! Правильно!

Учитель. Дорогие сограждане. Мы должны признать эту прискорбную истину. Мы
терпели несправедливость. Я полностью сознаю значение материальных благ, которые
сулит нам миллиард; я хорошо понимаю, что бедность - корень многих зол и
несчастий. И все же речь идет не о деньгах.



Бурные аплодисменты.



Речь идет не о нашем благосостоянии и, конечно же, не о роскоши. Речь идет о
том, хотим ли мы, чтобы правосудие восторжествовало, и не только оно, но и все
те идеалы, ради которых жили, боролись и умирали наши славные предки. Идеалы,
которыми гордится западная цивилизация.



Бурные аплодисменты.



Когда попирается любовь к ближнему, когда слабые - беззащитны, а честь -
поругана, когда правосудие - продажно, а молодая мать может быть ввергнута в
бездну порока, мы ставим под угрозу нашу свободу.



Шум возмущения.



Нельзя шутить с идеалами, за идеалы люди проливают кровь.



Бурные аплодисменты.



Богатство только тогда имеет ценность, когда оно покоится на милосердии, а
милосердия достоин только тот, кто жаждет милосердия. Чувствуете ли вы в себе
эту жажду, дорогие сограждане, жажду духовную, а не только плотскую? Вот вопрос,
который я, как директор гимназии, хочу вам задать. Если вы действительно
ненавидите зло, если вы не желаете жить в мире несправедливости, то тогда вы
имеете право принять миллиард госпожи Клары Цаханассьян и выполнить условие,
которое она нам поставила. Прошу вас трезво взвесить все за и против.



Бурные, долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в овацию.
12.12.2010, 18:27
Татьяна Родионова

Куприн Александр Иванович. Мелюзга.

При въезде в деревню стоит земская школа; при выезде, у оврага, на дне которого течет речонка Пра, находится фельдшерский пункт. Фельдшер и учитель - единственные люди не здешнего происхождения.
......
Установилась долгая, снежная зима. Давно уже нет проезда по деревенской улице. Намело сугробы выше окон, и даже через дорогу приходится иногда переходить "а лыжах, а снег все идет и идет не переставая. Курша до весны похоронена в снегу. Никто в нее не заглянет до тех пор, пока после весенней распутицы не обсохнут дороги. По ночам в деревню заходят волки и таскают собак.
Днем учитель и фельдшер занимаются каждый своим делом. Фельдшер принимает приходящих больных из Курши и из трех соседних деревень. Зимою мужик любит лечиться. С раннего утра, еще затемно, в сенях фельдшерского дома и на крыльце толпится народ. Болезни все больше старые, неизлечимые, запущенные, на которые летом во время горячей работы никто не обращает внимания: катарры, гнойники, трахома, воспаление ушей и глаз, кариоз зубной полости, привычные вывихи. Многие считают себя больными только от мнительности, от долгой зимней скуки, женщины - от истеричности, свойственной всем крестьянским бабам.
Смирнов знает в медицине решительно все и по всем отраслям. По крайней мере сам он в этом так глубоко убежден, что к ученым врачам и к медицинским авторитетам относится даже не с презрением, а со снисходительной жалостью. Лечит он без колебаний и без угрызений совести, ставит диагноз мгновенно. Ему достаточно только, нахмуря брови, поглядеть на больного сверх своих синих очков, и он уже видит насквозь натуру его болезни. "По утрам блюешь? На соленое позывает? Как ходишь до ветру? Дай руку... раз, два, три, четыре, пять, шесть... Ладно. Раздевайся... Дыши... Сильней. Здесь больно, когда нажимаю? Здесь? Здесь? Одевайся. Вот тебе порошки. Примешь один сейчас, другой перед обедом, третий через час после обеда, четвертый перед ужином, пятый на ночь. Так же и завтра. Понял? Ступай". И все это занимает ровно три минуты.
Он с невероятной храбростью и быстротой рвет зубы, прижигает ляписом язвы, вскрывает тупым ланцетом ужасные крестьянские чирьи и нарывы, прививает оспу и прокалывает девчонкам ушные мочки для сережек. Он от всей души жалеет, что медицинское начальство не разрешает фельдшерам производить, например, трепанацию черепа, вскрытие брюшной полости или ампутацию ног. Уж наверно он сделал бы такую операцию почище любого петербургского или московского профессора! Асептику и антисептику он называет чушью и хреновиной. По его мнению, бактерии даже боятся грязи. Главное дело в верности глаза и в ловкости рук. Крестьяне ему верят и только лишь в самых тяжких случаях, когда фельдшер велит везти недужного в больницу, обращаются к местным знахаркам.
В это время учитель занимается в тесной и темной школе. Он сидит в пальто, а ребятишки в тулупах, и у всех изо рта вылетают клубы пара. Оконные стекла изнутри сплошь покрыты толстым белым бархатным слоем снега. Снег бахромой висит на потолочных брусьях и блестит нежным инеем на округлости стенных бревен.
- "Мартышка в старости слаба глазами стала..." Ванюшечкин, что такое мартышка? Кто знает? Ты? Рассказывай. А вы, маленькие, списывайте вот это: "Хороша соха у Михея, хороша и у Сысоя".
Ноги даже в калошах зябнут и застывают. Крестьяне решительно отказались топить школу. Они и детей-то посылают учиться только для того, чтобы даром не пропадал гривенник, который земство взимает на нужды народного образования. Приходится топить остатками забора и брать взаймы охапками у фельдшера. Тому - житье. Однажды мужики попробовали было и его оставить без дров, а он взял и прогнал наутро всех больных, пришедших на пункт. И дрова в тот же день явились сами собой.
......
Однажды, перебирая одной рукой аптекарские разновески на столе, а другой, по обыкновению, разрезая воздух на мелкие кусочки, Астреин стоял возле фельдшера и говорил:
- Я всегда, Сергей Фирсыч, думал, что это хорошо - приносить свою, хоть самую малюсенькую пользу. Я гляжу, например, на какое-нибудь прекраснейшее здание, на дворец или собор, и думаю: пусть имя архитектора останется бессмертным на веки вечные - я радуюсь его славе, и я совсем не завидую ему. Но ведь незаметный каменщик, который тоже с любовью клал свой кирпич и обмазывал его известкой, разве он также не может чувствовать счастья и гордости? И я часто думаю, что мы с тобой - крошечные люди, мелюзга, но если человечество станет когда-нибудь свободным и прекрасным...
- Оставьте! Читали! - крикнул сердито фельдшер и отмахнулся рукой. - Я не хочу варить щей, которых мне никогда не придется хлебать. К черту будущее человечество! Пусть оно подыхает от сифилиса и вырождения!
Астреин вдруг побледнел и сказал, заикаясь:
- Но ведь это ужасно, что ты говоришь, Сергей Фирсыч. Ведь жить больше нельзя, если так думать. Значит, что же?.. Значит, остается только идти и повеситься!..
- И вешайся! - закричал фельдшер, трясясь от злости. - Одним дураком на свете меньше будет!..
.......
Скука длинных ночей; которую нельзя было одолеть даже сном, толкала их на .ужасные вещи.
Однажды среди ночи фельдшер проник в кухню к старухе бобылке, и, несмотря на ее ужас и на ее причитания, несмотря на то, что она крестилась от испуга, он овладел ею. Ей было шестьдесят пять лет. И это стало повторяться настолько нередко, что даже старуха привыкла и молча подчинялась.
Уйдя от нее, Смирнов каждый раз бегал по комнате, скрежетал зубами, стонал и хватал себя за волосы от омерзения.
Учителя же одолевали ночные сладострастные грезы во время бессонниц. Он худел, глаза его увеличивались и стекленели, и под ними" углублялись черные синяки. И его нервные тонкие пальцы дрожали еще сильнее.
Как-то фельдшер предложил Астреину попробовать вдыхание эфира.
- Это очень приятно, - говорил он, - только надо преодолеть усилием воли тот момент, когда тебе захочется сбросить повязку. Хочешь, я помогу тебе?
Он уложил учителя на кровать, облепил ему рот и нос, как маской, гигроскопической ватой и стал напитывать ее эфиром. Сладкий, приторный запах сразу наполнил горло и легкие учителя. Ему представилось, что он сию же минуту задохнется, если не скинет со своего лица мокрой ваты, и он уже ухватился за нее руками, но фельдшер только еще крепче зажал ему рот и нос и быстро вылил в маску остатки эфира.
....
Астреин совсем опустился. Он не только целый день ходил в пальто и калошах, но и спал в них, не раздеваясь. С утра до вечера он пил водку, иногда пил ее даже проснувшись среди ночи, доставая бутылку, из-под кровати. Воспаленный мозг его одиноко безумствовал в сладострастных оргиях.
В школе, в часы занятий, он садился за стол, подпирал голову обеими руками и говорил:
- Пусть каждый из вас, дети, прочитает "Мартышку и очки". Все по очереди. Наизусть. Валяйте.
Ребятишки уже давно приспособились к нему и говорили, что хотели. А он сидел, расширив светлые сумасшедшие глаза и уставив их всегда в одну и ту же точку на географической карте, где-то между Италией и Карпатами.
Фельдшер же во время приемов кричал на мужиков и нарочно, с дикой злобой на них и на себя, делал им больно при перевязках. Когда он оставался один и думал о докторе, то глаза его наливались кровью от долго затаенного бешенства, ставшего манией.
Казалось, они оба неизбежно подходили к какому-то страшному концу. Но что-то странное и таинственное есть в человеческой природе. Когда физическая боль, отчаяние, экстаз или падение достигают высочайшего напряжения, когда вот-вот они готовы перейти через предельную черту, возможную для человека, тогда судьба на минутку дает человеку роздых и точно ослабляет ему жестокие тиски. Иногда она даже на мгновение улыбнется ему. Так бывает при тяжелых, смертельных родах у женщин, на войне, во время непосильного труда, при неизлечимых болезнях, иногда при сумасшествии, и, должно быть, бывало во время пыток перед смертью. Потом судьба холодно и беззлобно успокаивает человека навсегда.

1907
footer logo © Образ–Центр, 2020. 12+