Личный кабинет
Дневники

09.05.2011, 20:16
Борис Бим-Бад

"Враги сожгли родную хату"

"Он пил - солдат, слуга народа..."



Взятие высоты советскими солдатами. Архивное фото

09.05.2011

Андрей Шарый

Эксперты РС рассуждают, почему Сталин не любил день победы над Германией, а песню "Враги сожгли родную хату" стали широко исполнять только после XX съезда КПСС.

В 1945 году композитор Михаил Исаковский написал стихотворение "Враги сожгли родную хату", опубликованное летом 1946 года в журнале "Знамя" и положенное композиторов Матвеем Блантером на музыку. Исаковский написал много известных песен о войне, в их числе - "Катюша" и "В лесу прифронтовом", однако только у истории о плачущем у могилы жены солдате оказалась сложная судьба.

"Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?

Пошел солдат в глубоком горе
На перекресток двух дорог,
Нашел солдат в широком поле
Травой заросший бугорок".


Анализ песни Михаила Исаковского "Враги сожгли родную хату"

Коллизия этой песни повторяет сюжет народных солдатских песен, распространенных в России еще в XIX веке, например, такой: "Отслужил солдат службу долгую/Службу трудную, службу ратную".

Песню "Враги сожгли родную хату" (самый известный исполнитель этой песни - Марк Бернес) комментирует эксперт Республиканского центра русского фольклора Варвара Добровольская:

- Во-первых, Исаковский использует общий, так скажем, мотив солдатской песни - возвращение солдата домой, где его никто не ждет. Никто солдата не приветил. С другой стороны, в этой песне есть много мелких отдельных мотивов, не связанных с солдатским фольклором, как таковым, а таких общих фольклорных. Мотив гробового камня, одиночества, с которым солдат сталкивается. "Нашел солдат в широком поле//Травой заросший бугорок" - одинокую могилу. Солдат разговаривает на этой могиле с теми, кто ему был дорог. Этот мотив разговора с мертвецам переориентирован - обычно не с умершей женой, а наоборот, с умершим мужем говорят. Далее - мотив причитания. Обычно мужских причитаний нет, но здесь этот мотив эффективно используется. Кроме этого, есть в этой песне довольно много стереотипов, которые непосредственно к фольклору не имеют отношения, но они очень органичны для традиционной культуры и являются знаковыми элементами, традицией.

"Стоит солдат - и словно комья
Застряли в горле у него.
Сказал солдат: "Встречай, Прасковья,
Героя-мужа своего.

Готовь для гостя угощенье,
Накрой в избе широкий стол, -
Свой день, свой праздник возвращенья
К тебе я праздновать пришел..."

Никто солдату не ответил,
Никто его не повстречал,
И только теплый летний ветер
Траву могильную качал.

Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
На серый камень гробовой".


- Эта песня не поется на застольях, тем более – ее не поют на гуляньях, и не пели никогда, - продолжает Варвара Добровольская. - Она скорее относится к категории бардовской песни, это скорее удачная стилизация под балладу, песня авторская. С моей точки зрения, эта песня стоит в одном ряду с бардовской лирикой. Она использует фольклорные мотивы, а для массового сознания все, что написано в стихах - это лирика. Раз это лирика – значит, это рефлексия, и не особо сюжетная. А в данном случае мы имеем дело с эпикой, это эпическое произведение. Это очень близко к балладе, к сюжетному произведению, есть ведь огромное количество баллад с трагическим финалом - и новых баллад, и старых баллад, они очень характерны для русского фольклора. И жестокие романсы, которые к этому примыкают - это все типично для фольклора.

"Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.

Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам..."
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.

Он пил - солдат, слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
"Я шел к тебе четыре года,
Я три державы покорил..."

Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт".

- Очень важен стереотип с медалью за город Будпапешт, - продолжает эксперт Центра русского фольклора. - Сражений в Великой Отечественной войне было немало. Будапештская операция хоть и была одной из наиболее кровавых, тем не менее не являлась знаковой операцией для официальной истории. Будапештская операция в определенной степени - знак абсолютной бессмысленности войны: накануне Победы надо было бросить огромное количество людей, чтобы они там погибли! Потом этот стереотип очень активно использовался советской литературой. Вот книги и фильм "Тени исчезают в полдень", где обсуждается строительство моста. Встает одна из колхозниц и говорит: "Вот вам хорошо говорить, а нам тяжело, потому что я рощу четверых, а наш папка погиб под Будапештом". Трагедия войны в этом слове "Будапешт" является очень большим классическим знаком. Ведь песня Исаковского не восхваляет солдата-победителя, а показывает трагедию войны, что совершенно не вписывалось в рамки советской идеологии. Что это такое - "Хмелел солдат, слеза катилась,//Слеза несбывшихся надежд"? Каких таких надежд? Чего у него там не сбылось? Советская страна победила в войне, а он тут сидит и плачет о чем-то, - говорит Варвара Добровольская.

Взятие советскими войсками Будапешта зимой 1944-45 годов оказалось одной из самых кровавых операций в истории Второй мировой войны. Иосиф Сталин распорядился взять город к 7 ноября, невзирая на потери, однако сопротивление немецких и венгерских войск соединения под командованием маршалов Родиона Малиновского и Федора Толбухина смогли подавить только через три месяца. Город был сильно разрушен, погибли и были ранены 320 тысяч советских солдат и офицеров, 360 тысяч получили в награду медаль "За взятие Будапешта". Противник потерял убитыми около 100 тысяч человек.

Стихотворение Исаковского после публикации раскритиковала "за распространение пессимистических настроений" газета ЦК ВКП(б) "Культура и жизнь". Песню стали широко исполнять только после XX съезда КПСС и разоблачения культа личности Сталина. Исаковский, кстати, был вполне лояльным советскому руководству поэтом - в тот же год, что и "Враги сожгли родную хату" он сочинил "Слово товарищу Сталину" с такими известными строками "Мы так Вам верили, товарищ Сталин/Как, может быть, не верили себе".

Вскоре после окончания Второй мировой войны – в конце 1945года – советский власти приступили к демобилизации огромной многомиллионной армии. Демобилизационные мероприятия, организованные по сложным, иногда – связанным с политикой, принципам, растянулись на много лет. После их завершения численность Советской Армии сократилась в четыре раза, но День Победы она в ту пору не праздновала. Говорит историк Второй мировой войны Борис Соколов:

- Конечно, это было крупное ооганизационное мероприятие, потому что численность армии была более 11 миллионов человек, а с раненными, лечившимся в госпиталях, и больными – где-то больше 12 миллионов. к моменту окончания боевых действий в Европе. Но процесс этот был очень растянут, то есть полная демобилизация завершилась только в начале 1950-х годов. С 1945 до примерно 1952 года армия сократилась на 8 миллионов человек, где-то 2,5-2,8 миллионов человек осталось.

- Каковы были порядок и принципы демобилизации?

- Прежде всего, демобилизовывали старшие возраста, естественно. Вообще, у нас воевали люди просто очень пожилые. Были даже 60-летние, 70-летние. Я в списках погибших нашел одного человека, который погиб, - скорее всего, умер от болезни - в возрасте 80 лет в 1941 году, будучи сержантом. Конечно, к 1945 году таких солдат мало осталось, но все-таки. В первую очередь еще демобилизовывались в какой-то мере неблагонадежные нации – это прибалты, выходцы из Западной Украины. Иногда даже формировали типа строительных батальонов, а потом посылали этих людей, например, на урановые объекты, связанные с ядерным проектом. Если говорить об офицеров, то демобилизовывали, более легко тех офицеров, которые не были членами партии.

- В массовом порядке армия после войны и в первые послевоенные годы армия использовалась для восстановительных работ?

- Нет, армия все-таки по тому принципу трудовых армий, как в гражданскую войну (принцип Троцкого был – трудовая армия), в таких масштабах не использовалась. Была все-таки масса другой рабочей силы – военнопленные, всякие пособники фашистов, которые находились в лагерях.

- Вот солдат вернулся с фронта, что с ним дальше происходило? : Какие-то льготы для ветеранов, для демобилизовавшихся воинов были в первые годы после войны?

- Он становился на учет в военкомате по месту жительства, и все - получал гражданский документ. По-моему, при Сталине никаких особых льгот не было. Были определенные выплаты за награды, инвалиды получали за ранения. Если ранение вело к инвалидности, они получали какие-то пенсии, но грошовые, на которые определенно нельзя было прожить.

- Проблема трудоустройства стояла тогда?

- Безработицы тогда все-таки не было. С одной стороны, конечно, экономика была разрушена войной. Но, с другой стороны, погибли десятки миллионов мужчин, особой конкуренции на рынке труда не возникало. Тем более что в советских условиях такой конкуренции вообще не могло быть. Так что демобизовавшиеся, конечно, находили работу и в колхозах, и в городах. Причем не только на уровне что-то там таскать и строить, но и на каком-то более сложном – запускать станки, налаживать производство.

- Какой-то службы психологической реабилитации вернувшихся с фронта не было, конечно, в то время?

- Тогда этого не было в принципе, об этом вообще не задумывались. Был, кстати, некоторый всплеск бандитизма в стране в 1945-46 годах. Помимо тех районов, где шла политическая борьба (западные районы Украины, Прибалтика), был еще всплеск бандитизма в центральных районах, в Сибири. Какая-то часть военнослужащих возвращалась с оружием с фронта - разного рода неучтенное оружие, несданное, оставшееся на местах боев. В общем, за счет этого произошел некоторый всплеск бандитизма.

- Почему в сталинское время День Победы не был объявлен праздником?

- А потому что Сталин одержал не столь полную победу, на которую он рассчитывал. Победа далась такой ценой, что больше воевать Советский Союз уже не мог. Поэтому Сталин как-то не очень любил праздновать этот праздник. Выходным днем был объявлен День Победы над Японией. Эту победу Сталин считал более полной: там в ходе короткой кампании без больших потерь была разгромлена Квантунская армия. Другое дело, что Квантунская армия к тому времени на ладан дышала. Там уже почти не было боеспособных частей, все сражались с американцами. В 1946 году отмечался этот праздник. Но потом от этого отказались: в Кремле понял, что для народа война над Японией – мало что значит. Она в народной памяти никак не отложилась.

- А когда возникла традиция военных парадов на Красной площади?

- В 1965 году, уже при Брежневе. В хрущевское время День Победы не был красным днем календаря, был просто одной из памятных дат. Брежнев сам участвовал в войне – все-таки был генералом, пусть и политическим. Поэтому он хотел как-то культ победы выработать. Тем более что уже прошло 20 лет, многие ветераны умерли, меньше обращали внимания на катастрофу 1941 года, больше говорили о победах 1944-1945 годов.

- И первая юбилейная медаль для военнослужащих и ветеранов войны отчеканена за 20-летие Победы, да?

- Да, за 20-летние Победы. Больше того, в 1955 году был первый круглый юбилей Победы – 10 лет, но он отмечался очень скромно. В тот момент было такое время перехода, когда наследники Сталина окончательно не разобрались, кто из них главный, и в общем-то как-то День Победы в тот момент особо не праздновали.
09.05.2011, 19:43
Борис Бим-Бад

На пути к вечности

На пути к вечности



09.05.2011

Елена Усова

Я ничего не знаю о той войне. Мне 44 года. Я ничего не знаю о той войне. В 12 лет меня ранила книга "Говорят погибшие герои", потом накрыла чёрным "Записки из Бухенвальда", убила "Время жить и время умирать". Моё сознание наполнено до краёв фильмом "Летят журавли", где нет ни слова о фашистах и фрицах, но есть белка и записка из вечности.

У меня есть личный порог на пути к вечности. Фамильный. Семейная "белка". Две чашки с блюдцами в серванте. Из них никогда ничего не пьют. Они – наш фамильный временной континиум. Вход в 1945 год. Где-то там под Берлином…

Моя двоюродная бабушка, родная тётка мамы, вырастившая и воспитавшая её, Анна Андреевна Курипко прорвалась сквозь ту войну в железнодорожных войсках от берегов Днепра Украины до пригородов немецкой столицы. Ну, знаете, это – снаряды, оружие, техника, раненые, пленные туда, пленные оттуда… Она умерла в мирное время ещё до моего рождения. Я не успела спросить у неё, что было после захода солнца где-нибудь в январе 43-го или на рассвете в марте 45-го. Всё, что нам досталось из незаданных вопросов и не полученных ответов, - это трофейные чашки. И легенда.

Всё своё детство я любовалась этой легендой за стеклом серванта. Там такая пастораль, такие женщины! Почётные, вечные гости в нашей семье. Маленькими детьми со старшей сестрой мы брали их с трепетом в руки, мыли, вытирали и снова ставили в сервант. Нам о войне и мире они говорят больше, чем лозунги, плакаты и военные марши и всяческая болтология нынешних ура-патриотов, крякающих из всех углов бывших фронтов той войны. Эти чашки подарила бабушке Ане немецкая фрау в знак благодарности, что не подвергли насилию и не мародёрствовали солдаты из её части. Это всё, что она привезла по возвращении с войны. Ордена, медали, болезни шли в отдельном наборе.

Совсем недавно я узнала, что чудные женщины на трофейных чашках созданы известной швейцарской художницей Ангеликой Кауффман (Angelica Kauffman). Но так и осталось для нас неизвестным, из какого предместья Берлина был увезён единственный немецкий трофей нашей семьи.

Не пьём мы из него ни чай, ни кофе, ни молоко, не потому, что это красивый трофей. Просто как-то страшно… За ним слишком много ужаса, крови и боли.

Я ничего не знаю о той войне.


Трофейные чашки с живописью Ангелики Кауффман. Весна 1945
Трофейные чашки с живописью Ангелики Кауффман. Весна 1945
Анна Курипко. Германия. г. Швибус. 10 апреля 1945 г.
08.05.2011, 13:43
Борис Бим-Бад

Песни войны

Песни войны

07.05.2011

Владимир Тольц

Владимир Тольц: Сегодня очередная передача из цикла "Как у Дюма". Сейчас речь пойдет о сделанном 16 лет назад. И все эти годы в мае слушатели неизменно просят повторить ту старую передачу. Что ж… Сегодня есть повод. Включаем фонограмму 1995 года. Когда говорят о войне, обычно прежде всего вспоминают о битвах, победах и поражениях, о лишениях и гибели людей, человеческих и материальных потерях. Но сегодняшняя передача посвящена тому, что мы с вами в ходе этой войны обрели. Нет, мы не будем говорить сегодня ни о территориальных завоеваниях, ни о трофеях, тем более, что все эти "обретения" оказались эфемерными и в большинстве своем пошли прахом. Речь пойдет о том, что и по сей день остается с нами - о песнях, о песнях войны.

"Про войну немало песен спето,
Только вы не ставьте мне в вину,
Что опять, что я опять про это,
Что опять пою вам про войну".

Давно уже подмечено, что война не лучшее время для развития культуры в тоталитарных обществах. Диктат обутого в военные сапоги государства в области культуры в эти периоды обычно усиливается и для многих служителей муз становится непереносим. Одни бегут от него за границу, другие умолкают, голоса третьих, искаженные страхом и раболепием, а так же цензурой, становятся фальшивыми до неузнаваемости. История культуры в нацистской Германии времени Второй Мировой хороший тому пример.

И то, что на этом фоне произошло с началом войны в области культуры в Советской России, на первый взгляд многим молодым нашим слушателям кажется сегодня необъяснимым. Но вот что говорит об этом феномене мой нью-йоркский коллега Борис Парамонов.

Борис Парамонов: В советской истории был один парадокс, который в общем-то нужно признать зловещим, но который во время своего существования как раз способствовал скорее облегчению советской нелегкой жизни. Об этом парадоксе много раз писали и Пастернак, и Эренбург, и Надежда Яковлевна Мандельштам, и Евгений Евтушенко. Именно о том, что годы войны были самым светлым периодом советской истории.

Причина этого понятна, если вспомнить, что предшествовало войне, чем была наполнена советская жизнь до войны, вернее сказать, чего она была лишена. Лишена она была правды, и не только в простейшем смысле доступа к информации или отсутствия таковой, да и не в смысле идеологической цензуры. Нет, дело было гораздо сложнее. Громадная страна Советский Союз вообще была выброшена из реальности в некое утопическое пространство. Советская жизнь была фантастической, сюрреальной, подчиненной осуществлению немыслимого проекта. Эта жизнь, при всех зловещих признаках своей физической доподленности, в действительности не существовала. Коммунистический проект по самой идее своей был вызовом реальности, и вот это больше всего тяготило людей, даже тогда, когда они этого сами и не замечали.

Именно поэтому война, самая суровая из возможных испытаний, послужила к некоему успокоению. Она вернула страну и людей к реальности, началось что-то настоящее, а не выдуманное, враги появились действительные, а не мнимые. И задачи возникли, при всей их гигантской трудности, выполнимые, а не фантастические: разбить врага, отстоять родную страну, а не построить коммунизм. Это способствовало несомненному душевному подъему. Сама смерть как бы перестала страшить, ведь умереть за родину было легче, чем получить пулю от рук своих же за выдуманную измену, за шпионаж в пользу какой-нибудь венесуэльской разведки, за попытку подрыва туннеля между Китаем и Англией. Так и пелось в тогдашней песне - "смерть не страшна". Это была честная, воинская, солдатская смерть, а не сюрреалистическое выпадение в небытие, каковым грозило советское государство любому из своих подданных в так называемые мирные годы. Облегчение, принесенное войной, было психологическим облегчением. Война изменила эмоциональный фон существования советских людей и в лучшую, позитивную сторону. Мир, жизнь снова приобрели реальные очертания, развеялся на время идеологический туман, в котором все теряли ориентацию. Теперь же стало ясно, куда идти и в кого стрелять, маршрут и цель определились. Впереди ожидало не блуждание в тумане и неминуемый тупик, впереди ждала победа.

Владимир Тольц: Надо сказать, что и до войны в советской песенной культуре военной теме было уделено немалое внимание. Социальный, а точнее, в данном случае, партийный заказ песенникам состоял в поддержании боевого духа, боеготовности в обществе, чья жизнь мыслилась его начальством как перманентная война, борьба с врагом с внутренним и внешним, бесконечные битвы за урожай, сражение на индустриальном фронте, бои с идейными отщепенцами и так далее. В этой войне советские люди прежде всего должны были быть бойцами, ну а псевдомирная повседневность - любовь, семья, дети, - все это как тень должно было знать свое второстепенное место.

"Пойте, играйте, ей передайте
Вместе я хочу с ней быть.
Что я весною, ранней порою
В армию иду служить.

Так прощай, дорогой,
Наш боец молодой.
Береги ты родные края.
А вернешься домой
И станцует с тобой
Гордая любовь твоя".

Но танцы, повторяю, даже в песнях были делом второстепенным. Главным делом были оборона и война, к которым в песнях готовились куда более успешно, чем в жизни.

"В свободное море выходят линкоры
По бурным широким волнам.
Ни пяди родной своей земли,
Ни капли родной своей воды
Не отдадим врагам".

Сейчас я представлю вам еще одного участника нашей программы - поэта Константина Ваншенкина. Его стихи, его книги, его песни, такие как "Я люблю тебя, жизнь", "Алеша", "За окошком свету мало", "Я спешу, извините меня...", "Как провожают пароходы", в России знают многие. Но многие ли знают, что Константин Яковлевич Ваншенкин не только сочинял песни про войну, но и сам прошел ее. Он был призван в 42-м, как только ему исполнилось 17. А закончил войну он в Чехословакии, гвардии сержантом воздушно-десантных войск, через Венгрию и Австрию дошагав до туда в 9-й гвардейской армии Третьего Украинского фронта. Именно тогда, в конце войны, и начал гвардии сержант писать, сначала только для себя, стихи. Но еще раньше стал он вслушиваться в песни войны, о которых сегодня вспоминает.

Константин Ваншенкин: Если сейчас оглянуться далеко назад, во вторую половину 30-х, то можно с ужасом обнаружить нелепое несоответствие между гордым государственным пафосом и открытым, невиданным потоком репрессий. Съезды стахановцев и колхозников, перелеты Чкалова и Гризодубовой, папанинцы на Полюсе и переполненные эшелоны с зарешеченными окошками на север и на восток. А фоном всему этому была музыка, песни. И второй ряд: немудреные песенки патефонных пластинок и танцплощадок, под них мы танцевали с девочками накануне войны. Их никто не пропагандировал, но тоже все знали - "Саша", "Андрюша", "Любушка", "Маша у самовара". Но ведь и за этим тоже стоит время.

Владимир Тольц: Интересно, что те немудреные патефонные мелодии довоенной поры, о которых вспоминает ныне Константин Ваншенкин, в наше время магнитофонной "попсы" обрели вторую жизнь. И вот уже "Андрюшу" поет вовсе не Шульженко, а "Верасы".

Да, все это была разрешенная неказенность. А вот еще одна разновидность лирического жанра той далекой невоенной поры - знаменитая "Катюша", сразу ставшая, по словам Константина Ваншенкина, официальной советской песней. Примерной девушкой, правильно понимающей и высокий долг любимого, и свою девичью обязанность.

"Ой ты песня, песенка девичья,
Ты лети за ярким солнцем вслед,
И бойцу на дальнем пограничье
От Катюши передай привет.

Пусть он вспомнит девушку простую
И услышит, как она поет.
Пусть он землю бережет родную,
А любовь Катюша сбережет".

Да, вот так были расписаны обязанности: "пусть он землю бережет родную, а любовь Катюша сбережет". Вот так и текли по довоенной советской жизни два этих песенных потока - официальной боевой бодрости и санкционированной дурашливой лирики, о которых вспоминает в нашей передаче Константин Яковлевич Ваншенкин. Текли, почти нигде с друг другом не пересекаясь. А потом...

"Вставая, страна огромная,
Вставай на смертный бой.
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой.
Пусть ярость благородная
Вскипает как волна.
Идет война народная,
Священная война".

Константин Ваншенкин: Потрясение отступлением первого лета, но готовность отстоять свою землю, в том числе готовность искусства. В первые же дни появилась главная песня войны, ее гимн - "Вставай, страна огромная". А потом...

Ленин когда-то высказывался в том смысле, что самый массовый вид искусства кино. Выяснилось, что это не так. Для киносеанса требуется как минимум сам фильм, коробка с лентой, киноустановка, экран, наличие электричества. А вот для исполнения песни не нужно никаких дополнительных ухищрений. Песня стала основным искусством войны. Свидетельствую - армия фактически не читала. Я ни разу не видел центральных фронтовых и даже армейских газет, только "дивизионку". В памяти остались две главы из "Теркина" и несколько стихотворений Константина Симонова, а в ушах только песни.

И вот весьма удивительное открытие: перебирая сегодня песни войны, я вдруг обнаружил, что в нашей политизированной до предела стране и армии лучшие из этих песен оказались откровенно аполитичны. То есть в них не было никакого прямого лозунга, демагогии, партийной заданности, ни намека на политику. Это были просто по-настоящему хорошие человечные песни, в чем и заключалось их явное достоинство.

В 41-м зазвучала строевая песня защитников Москвы: "Нам Сталин дал волю и силу. Могуч наш порыв боевой". Стихи для нее написал Алексей Сурков, один из руководителей Союза писателей, по сути - партийный функционер. Но вот он же одновременно пишет стихотворение "Бьется в тесной печурке огонь". Положенное на музыку Константином Листовым, оно стало воистину народной песней, которую уже не забудут. А о чем она? О любви к далекой женщине, тоске по ней. Даже о войне почти ничего не сказано.

"Бьется в тесной печурке огонь.
На поленьях смола как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.

О тебе мне шептали кусты,
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко,
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага.

Пой гармоника вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви".

Другая знаменитейшая песня "Темная ночь", стихи Агатова, музыка Богословского из фильма "Два бойца".

"Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.
В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь".

Слова почти самодеятельные. Что это за рифма - "мерцают - утираешь"? Ее и глагольной-то не назовешь, какая-то "заглагольная". Но вопреки ожиданиям, и, может быть, именно благодаря этой обезоруживающей наивности, песня действует, цепляет за душу и, как ни странно, до сих пор. Послушайте этот "непесенный", но столь неповторимый голос моего близкого друга Марка Бернеса.

"Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.
В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

Верю в тебя, дорогую подругу мою,Эта вера от пули меня темной ночью хранила...Радостно мне, я спокоен в смертельном бою:Знаю, встретишь с любовью меня, чтоб б со мной ни случилось... Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи...Вот и сейчас надо мною она кружится.Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь,И поэтому, знаю, со мной ничего не случится!"

Что же произошло? Александр Солженицын пишет о Твардовском: "Со времен фронта я отметил "Василия Теркина" как удивительную удачу. Твардовский сумел написать вещь вневременную, мужественную и неогрязненную, редкостную по личному чувству меры, а может быть и по более общей крестьянской деликатности. Не имея свободы сказать полную правду о войне, Твардовский останавливался, однако, перед всякой ложью на последнем миллиметре, нигде этого миллиметра не переступил, нигде, оттого и вышло чудо - написал вневременную книгу на войне, еще не огрязненную, то есть чистую".

У нас бытовал клеймящий термин - "чистое искусство", будто бы проповедывающий отрыв от действительности, но здесь говорится о неогрязненной, чистой правде.

И с лучшими песнями случилось нечто схожее. Обстоятельства сложились так, что на короткое время искусство инстинктивно почувствовало себя выше ограничений и запретов. Это не замедлило сказаться - на первый план вышли общечеловеческие ценности.

Еще одна волнующая песня - "Случайный вальс". Первоначальный заголовок был гораздо точнее - "Офицерский вальс", но начальству не понравилось, ему показалось, что это бросает тень на советского офицера. И еще: сперва пелось "ночь коротка, спят облака, и лежит у меня на погоне незнакомая ваша рука". Конечно на погоне, то есть на плече, где при вальсе и должна находиться рука женщины. Начальство по той же причине было покороблено и этим: погон дело святое. Долматовскому пришлось смириться, он сделал "на ладони", и все-таки вышел из этой схватки с малыми потерями. Это особая, таинственная, элегантная, непохожая на другие песня. Музыка Марка Фрадкина.

"Ночь коротка,
спят облака.
Я знакомую музыку вальса
услыхал в тишине городка.

Утро зовет
снова в поход,
Хорошо, что я встретился с вами,
Проходя мимо ваших ворот.

Хоть я с вами совсем незнаком,
И далеко отсюда мой дом,
Но мне кажется снова
я у дома родного.

В этом зале большом
мы как будто вдвоем,
Так скажите хоть слово,
сам не знаю о чем".

Теперь вот о чем: давно известно - у немцев не было хватающих за душу песен о войне, только у нас. Поначалу можно было подумать, что это наши пропагандистские утверждения, но и теперь хорошо знающие предмет свидетельствуют, что искусство у них было сугубо агитационное. Одни крупные писатели эмигрировали из Германии, другие самоустранились. У нас же время войны стало только началом гигантской литературы о войне - поэзия, проза и, конечно, песни. Литературы, которая продолжается до сих пор.

Но вернемся в те годы. Фронт был пронизан песнями. Вот стихи Иосифа Уткина, поэта, погибшего в 1944 году. "Затишье". Эпиграф к нему из Лермонтова: "Он душу младую в объятиях нес".

"Над землянкой в синей бездне
И покой и тишина.
Орденами всех созвездий
Ночь бойца награждена.
Голосок на левом фланге.
То ли девушка поет,
То ли лермонтовский ангел
Продолжает свой полет.
Вслед за песней выстрел треснет -
Звук оборванной струны.
Это выстрелят по песне
С той, с немецкой стороны.
Голосок на левом фланге
Оборвется, смолкнет вдруг...
Будто лермонтовский ангел
Душу выронит из рук..."

Трогательно. Но по песне стреляли редко. Песни слушали. Hемцы пели наши песни, прежде всего "Катюшу", иные объясняли это потом постоянной, активной боевой соприкасаемостью с противником. Но ведь мы-то их песен не пели...

Среди лирических интимных песен войны сильно задела когда-то простенькая вроде бы песенка "Моя любимая" Долматовского и Блантера. В первые месяцы службы от нее дыхание перехватывало.

"В кармане маленьком моем
есть карточка твоя.
Так значит мы всегда вдвоем,
моя любимая".

Это - точно в цель, про нас, про меня!

И вот такая история. В конце лета 41-го года армейский газетчик Евгений Долматовский был ранен, попал в окружение, а затем и в плен. Вместе с другими он валялся на земле в огромном сарае, ожидая своей участи. А снаружи ходил часовой и пел что-то очень знакомое. И вдруг Долматовский понял: это была песня "Моя любимая", вернее лишь мотив, ибо слова (он знал немецкий), были прямо противоположного смысла. Там говорилось примерно следующее: "У меня нет воспоминаний, у меня нет школьных друзей, у меня есть только моя рота. У меня нет дома, у меня нет любимой девушки, у меня есть только моя рота". За запертой дверью звучали эти чужие, бесцеремонно положенные на привычный блантеровский мотив, слова. Долматовскому удалось бежать, израненному пройти лесами по оккупированной территории. Впереди еще была бесконечная война. Эту историю он рассказал мне когда-то, а совсем недавно он умер.

"Я уходил тогда в поход,
в далекие края,
Платком взмахнула у ворот
моя любимая.

Второй стрелковый храбрый взвод
теперь моя семья,
Привет-поклон тебе он шлет,
моя любимая.

Чтоб дни мои быстрей неслись
в походах и боях,
Издалека мне улыбнись,
моя любимая.

В кармане маленьком моем
есть карточка твоя,
Так значит мы всегда вдвоем,
моя любимая".

Сколько было еще прекрасных песен. Всенародно известный "Огонек", стихи Михаила Исаковского. А музыка? А музыка неизвестного автора, чудом навсегда соединившаяся с этими словами. Ее пели и на войне, и в тылу.

"На позицию девушка провожала бойца.
Темной ночью простился на ступеньках крыльца.
И пока за туманами видеть мог паренек,
На окошке на девичьем все горел огонек.

Парня встретила славная фронтовая семья,
Всюду были товарищи, всюду были друзья.
Но знакомую улицу позабыть он не мог.
Где ж ты девушка милая, где ж ты мой огонек?

И подруга далекая другу весточку шлет,
Что любовь ее девичья никогда не умрет.
Все что было загадано, в свой исполнится срок.
Не погаснет без времени золотой огонек.

И просторно и радостно на душе у бойца
От такого хорошего, от ее письмеца.
И врага ненавистного крепче бьет паренек
За советскую родину, за родной огонек".

Наверное, именно Михаил Исаковский - самый песенный русский поэт ХХ века. Он был песенником от Бога. А какие формулы, простодушные народные афоризмы рассыпаны в его строках: "Если смерти, то мгновенной, если раны - небольшой" или "А коль придется в землю лечь, так это ж только раз". Послушаем его уже теперь старинный вальс "В прифронтовом лесу", музыка Матвея Блантера.

"С берез не слышен, невесом
слетает желтый лист.
Старинный вальс "Осенний сон"
играет гармонист.

Вздыхают, жалуясь, басы,
и словно в забытьи
Сидят и слушают бойцы,
товарищи мои.

Под этот вальс весенним днем
ходили мы на круг,
Под этот вальс в краю родном
любили мы подруг.

Под этот вальс ловили мы
очей любимых свет.
Под этот вальс грустили мы,
когда подруги нет.

И вот он снова прозвучал
в лесу прифронтовом,
И каждый слушал и мечтал
о чем-то дорогом.

И каждый думал о своей,
припомнив ту весну.
И каждый знал, дорога к ней
ведет через войну".

А "Соловьи" Фатьянова и Соловьева-Седого? Казалось бы, все о войне, и в то же время остается в душе что-то очень чистое и светлое.

"Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят.
Пришла и к нам на фронт весна,
Солдатам стало не до сна.

Не потому что пушки бьют,
А потому что вновь поют
Забыв, что здесь идут бои,
Поют шальные соловьи".

Песни войны... Самое поразительное, о чем я уже упомянул, что они продолжали появляться и дальше, уже в мирное время продолжалась фронтовая лирика, возникла большая и серьезная проза о войне, кое-что на уровне классики. То же самое можно сказать про послевоенные песни о войне. Прежде всего это "Враги сожгли родную хату", песня 45-го года. Она была жестоко разгромлена и запрещена тогдашней идеологической критикой. Причина понятна - у солдата, потерявшего семью, катится по щеке слеза несбывшихся надежд. - "Несбывшихся? В победный год? Кощунство!.."

Владимир Тольц: Запрещенную песню, о которой говорит сейчас Константин Вашенкин, со временем восстановил и запел Марк Бернес. К сожалению, у нас не нашлось этой записи. Но песня жива и не забыта и по сей день. Вот как звучит она сегодня.

"Враги сожгли родную хату,
сгубили всю его семью.
Куда же теперь идти солдату,
кому нести печаль свою?

Пошел солдат в глубоком горе
на перекресток двух дорог,
Нашел солдат в широком поле
травой заросший бугорок.

Стоит солдат, и словно комья
застряли в горле у него.
Сказал солдат: встречай, Прасковья,
героя мужа своего.

Готовь для гостя угощенье,
накрой в избе широкий стол.
Свой день, свой праздник возвращения
к тебе я праздновать пришел.

Никто солдату не ответил,
никто его не повстречал.
И только теплый летний ветер
траву могильную качал.

Вздохнул солдат, ремень поправил,
раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
на серый камень гробовой.

Не осуждай меня, Прасковья,
что я пришел к тебе такой,
Хотел я выпить за здоровье,
а должен пить за упокой.

Сойдутся вновь друзья-подружки,
но не сойтись во веки нам.
И пил солдат из медной кружки
вино с печалью пополам.

Он пил, солдат слуга народа,
и с болью в сердце говорил:
"Я шел к тебе 4 года,
я три державы покорил".

Хмелел солдат, слеза катилась,
слеза несбывшихся надежд.
И на груди его светилась
медаль за город Будапешт".

Константин Ваншенкин: И еще две пронзительные песни Марка Бернеса, которые возникли только благодаря его редкостному художественному энтузиазму и предвидению. Это "Сережка с Малой Бронной" стихи Винокурова, музыка Эшпая, и "Журавли" стихи Расула Гамзатова, перевод Наума Гребнева, музыка Яна Френкеля. Можно утверждать, что их знают все.

"Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?"

Константин Ваншенкин: В заключении хочу сказать, что это огромный пласт жизни – искусство истории – песни войны.
05.05.2011, 10:44
Борис Бим-Бад

Ветеран двух мировых войн

Клод Стэнли Чоулз

5 мая 2011 г.



Клод Стэнли Чоулз в марте отпраздновал свой 110-й день рождения

Клод Стэнли Чоулз, последний из живших на планете ветеранов Первой мировой, скончался в Австралии в возрасте 110 лет.

Чоулз, известный однополчанам по прозвищу Чаклз (англ. Chuckles – смех, смешок), оказался в рядах британского королевского флота в возрасте 15 лет и проходил службу на корабле "Ревендж".

В 1920-е годы ветеран перебрался в Австралию, где продолжил военную карьеру, уволившись со службы в 1956 году.

Клод Стэнли Чоулз скончался во сне в доме престарелых в Перте, где провел большую часть своей долгой жизни.

Его жена Этель, с которой они вместе прожили 80 лет, умерла три года назад.

У Чоулзов было трое детей и 11 внуков.

"Мы все любили его. Грустно думать, что его больше нет здесь. Но так уж все устроено", – сказала агентству Ассошиэйтед пресс 84-летняя дочь Клода "Чаклза" Дафне Эдингер.

"Последний из последних"



Клод Чоулз принял участие в двух мировых войнах

Клод Стэнли Чоулз родился в городке Першор в английском графстве Вустершир. Вслед за своими старшими братьями, он попытался записаться добровольцем на фронт в самом начале мировой войны, но был слишком молод.

Позже, оказавшись на флоте, он побывал в морских сражениях в Северном море. Чоулз был очевидцем капитуляции германского флота у Ферт-оф-Форт в ноябре 1918 года, и затопления немецкого Флота открытого моря в бухте Скапа-Флоу.

В 1926 году он перевелся в Королевский австралийский военно-морской флот. Во время Второй мировой войны командовал проведением подрывных работ на западе Австралии.

В его обязанности, в частности, входило бы уничтожение стратегической гавани Фримантл под Пертом в случае вторжения японских сил.

В 80 лет он поступил на литературные курсы и записал свои мемуары. Позднее они легли в основу его автобиографии "Последний из последних", изданной в 2009 году.

Последние три ветерана Первой мировой, жившие в Британии, – Билл Стоун, Генри Аллингэм и Харри Пэтч – скончались в 2009 году.

В начале этого года умер последний американский ветеран Фрэнк Баклс.

Судя по всему, единственным оставшимся в живых человеком, который состоял на государственной службе в то время, остается британка Флоренс Грин, которой в феврале исполнилось 110. Она не принимала участие в боевых действиях, но работала официанткой Королевских ВВС.
02.05.2011, 19:44
Борис Бим-Бад

Вспомнят всех поименно

Холокост. У каждого есть имя


В Иерусалиме, в Зале Имен, поминают погибших не только 2 мая

02.05.2011

Эла Котлер

2 мая мир отмечает День памяти жертв Холокоста. В Израиле он начался с траурной церемонии в мемориальном комплексе Яд Вашем, в которой приняли участие все руководители страны и те, кто пережил Холокост.

В 10 часов утра в Израиле прозвучала траурная сирена - на дорогах остановились машины, застыли пешеходы, на работе и дома люди встали и почтили память всех погибших. Одна из главных традиций Дня памяти жертв Катастрофы названа "У каждого человека есть имя". В музее Яд Вашем президент Израиля Шимон Перес, премьер-министр Беньямин Нетаньяху и другие называли имена своих родственников, погибших в Холокосте.

На траурной церемонии премьер-министр Израиля Беньямин Нетаньяху рассказал о трех уроках Катастрофы:

- Мы извлекли урок из Катастрофы. Нельзя игнорировать тех, кто тебе угрожает. Не знаю, получил ли мир такой же урок. Второй урок - мы несем ответственность за то, чтобы показать истинное лицо тех, кто нас ненавидит. Иран, Хезболла и ХАМАС - все они продолжают желать уничтожения государства Израиль. И третий - нельзя вверять свою судьбу в чужие руки. Если мы не будем себя защищать, мир нас не защитит.

Президент Израиля Шимон Перес в своем выступлении на траурной церемонии произнес:

- Сегодня мы не одни. С нами, в наших сердцах, 6 миллионов наших родных. Мы - их будущее, их голоса. Они смотрят на мир нашими глазами. Мы продолжим строить и защищать, чтобы сохранить память о тех, кого мы потеряли. Наша память и вера позволяют нам даже в самые тяжелые моменты надеяться на лучшее, на то, что мир станет лучше для нас и наших соседей.

В лагере смерти Освенцим и в столице Израиля Иерусалиме состоится "Марш жизни", в котором примут участие как бывшие узники, так и израильские школьники и все желающие присоединиться граждане страны.

В Израиле проживает 208 тысяч переживших Холокост. Фонд помощи уцелевшим в Катастрофе опубликовал статистику, согласно которой, число выживших жертв нацизма в Израиле уменьшается ежедневно на 35 человек.
01.05.2011, 09:28
Борис Бим-Бад

Покушение на Адольфа Гитлера

Нина фон Штауффенберг, судьба вдовы героя



Клаус и Нина Штенк фон Штауффенберг

DR

Анна Строганова

История Нины фон Штауффенберг, вдовы организатора покушения на Адольфа Гитлера 20 июля 1944 года, рассказанная ее дочерью.

Когда ее отца расстреляли, Констанции фон Шультесс еще не было на свете. А ее мать, Нину Шенк фон Штауффенберг, от расстрела, вероятней всего, спасла беременность. Своей матери Констанция и посвятила книгу «Нина Шенк фон Штауффенберг. Портрет», которая в марте вышла на французском языке в издательстве «Сирт».

Имя графини Нины Шенк фон Штауффенберг неизменно связано с именем ее мужа Клауса Шенк фон Штауффенберга, одного из главных персонажей немецкого движения Сопротивления, организатора неудачного покушения на жизнь Гитлера.

Случай


«Заново приблизиться к моей матери, заново представить себе наши разговоры, не только вспомнить события, о которых она мне рассказывала, но и то, как она рассказывала о своей жизни. (…) Создать портрет удивительной женщины, чья жизнь была неразрывно связана с одной из самых драматичных глав нашей истории. Одновременно мне хотелось написать что-то очень личное: признаться маме в любви», - так в предисловии к книге обозначила Констанция фон Шультесс стоявшие перед ней задачи.

Впрочем, ей самой никогда бы в голову не пришло написать такую книгу, если бы не случай.



Обложка книги "Нина Шенк фон Штауффенберг. Портрет", издательство "Сирт", март 2011

Констанция фон Шультесс: Это была вовсе не моя идея. Мне позвонил издатель после того, как он прочитал статью о моем отце, и сказал: нужно, чтобы вы написали книгу. Меня потрясло это предложение. Она согласилась, и в 2008 году книга была издана в Германии. Ее ждали 200 тысяч проданных экземпляров и небывалый интерес публики.

Констанция фон Шультесс
: Я получила много писем. Я была удивлена такой положительной реакцией читателей. Я совсем не ожидала подобного успеха.
Констанция фон Шультесс: Писали все понемножку, но много «детей войны» - пожилых людей, которые застали войну, тех, что помнили об этом времени и о теракте против Гитлера, но молодежь тоже писала. Еще писали дети, чьи родители были участниками сопротивления, а также просто дети тех, кто жил в это время.

Ложь во спасение

Свой рассказ Констанция фон Шультесс начинает 21 июля 1944 года. Нина рассказывает Бертольду и Хеймерану, двум старшим сыновьям восьми и десяти лет, что их отец совершил ошибку и был казнен минувшей ночью. «Да хранит провидение нашего любимого Фюрера», - добавляет она. Только после войны мальчики узнают, что, на самом деле, их отец – герой, а матери пришлось солгать им, чтобы спасти.

Констанция фон Шультесс:
Это был очень трагический и тяжелый момент. Она должна была сообщить своим детям, что их отца расстреляли. Разумеется, дети спросили «почему», и она не могла ответить им: «ваш папа – герой». Она должна была защитить их. Если бы детей начали допрашивать, они не должны были ответить: «мама сказала, что папа был прав». Это было опасно и для детей, и для моей матери и для остальных членов семьи. Она была просто вынуждена соврать.

Два дня спустя ее, беременную, арестовали, отняли от детей и привезли в Гестапо. Сначала она находилась в одной из берлинских тюрем, затем ее депортировали в Равенсбрюк, концлагерь на северо-востоке Германии, где она провела пять месяцев. Констанция родилась 27 января 1945 года в больнице Франкфурта-на-Одере. Полгода спустя Нине удалось найти остальных четверых детей. И начать жить заново.

Для моей матери все переменилось со дня на день. Вся семья снова была вместе в Лаутлингене, как будто собранная здесь рукой Бога. Не хватало лишь отца. С блужданием было покончено, но что ждало ее впереди? (…) Освобождение и возвращение в семью были для нее облегчением. Но в то же время, это было началом чрезвычайно сложного периода, периода размышлений и попытки осознания всего того, что она пережила и выстрадала. А еще перед ней стояла задача заново выстроить свое существование. (…) Что осталось от ее прежней жизни, той, которой она жила до 20 июля 1944 года? Муж был казнен, мать умерла в лагере в ужасных условиях, дом ее родителей в Бамберге был сильно поврежден войной. Жизнь ее была разрушена.
Констанция фон Шультесс, "Нина Шенк фон Штауффенберг. Портрет" Знакомство родителей

Для того чтобы написать эту книгу, Констанция фон Шультесс использовала дневники и редкие интервью своей матери, письма и архивные документы. Констанция возвращается к истории семей своих родителей, одной католической, другой протестантской, детству, юности и знакомству Нины и Клауса весной 1930.


Констанция фон Шультесс

Констанция фон Шультесс
:
Они познакомились в Бамберге, где моя мама жила со своими родителями, а он был молодым лейтенантом на расположенной там военной базе. Оба сразу же поняли, что это был не легкий флирт, а что-то большое. Они помолвились тайно в день рождения отца. О помолвке знали только их семьи, потому что официально нужно было ждать три года, а также потому что моей матери было всего семнадцать лет, она была несовершеннолетней. Ее родители считали, что нужно дать ей время, если она вдруг передумает. Но у моей мамы и мыслей таких не было, это была великая любовь. До самого конца. И даже после смерти отца, он навсегда остался ее великой любовью.

Историческая справедливость

В начале Второй мировой войны Клаус фон Штауффенберг был офицером Баварского кавалерийского полка, участвовал в сражениях на советском фронте, а затем в 1943 году — в Северной Африке. В Тунисе он получил тяжелейшее ранение, потеряв левый глаз, правую руку и два пальца на левой руке, после чего, впрочем, вернулся в строй.

Некоторые историки называют Штауффенберга оппортунистом, считая, что он подозрительно долго оставался верен фюреру. В своей книге, Констанция фон Шультесс доказывает, что ее отец осознал преступность режима еще в 1938 году, во время Хрустальной ночи. И если доказательства тому сложно разыскать в его письмах с фронта, этому есть вполне простое объяснение.

Констанция фон Шультесс:
Он ведь не мог писать все, что он думал, в своих письмах. Их наверняка проверяли на почте, неизвестно, кто еще их читал. К тому же, моя мама, когда получала письма от отца, потом передавала их другим членам семьи – ведь у отца не было времени писать десятки писем всем. Поэтому его письма передавались его матери, его братьям.

Восстановить историческую справедливость в отношении матери - еще одна задача Констанции фон Шультесс. Биографы Клауса фон Штауффенберга часто описывали Нину, как сварливую и невежественную домохозяйку. Даже если Нине и не удалось сыграть существенную роль в движении Сопротивления, она была в курсе того, чем занимался ее муж. И она была готова к возможному поражению. Она знала, что ее могут арестовать или даже казнить.

Констанция фон Шультесс: Она сама абсолютно ясно говорила, что в тот момент, когда она поняла, что это было необходимо ему и стране, она поддержала его всем сердцем и с такой верностью, которая нам сегодня даже, может быть, не очень понятна. Но ей было ясно, что нужно было вести себя так, а не иначе.

«Семья Штауффенбергов будет полностью уничтожена», - объявил Гиммлер 3 августа 1944 года. Выжили все. А Нина фон Штауффенберг умерла 2 апреля 2006 года в возрасте 92 лет, окруженная детьми, внуками и правнуками.
29.04.2011, 12:39
Борис Бим-Бад

96 лет геноциду армян

В Испании почтили память жертв геноцида армян



В разных городах Испании прошли мероприятия, посвященные 96-ой годовщине геноцида армян в 1915 году. Об этом армянским СМИ сообщил главный редактор электронной газеты «Армяне Испании» Андраник Тертерян.

По его словам, в каждом испанском городе, где есть армяне, 24 апреля прошли мероприятия, посвященные памяти жертв геноцида армян.

При этом он заметил, что эти мероприятия не сравнить с мероприятиями прошедших лет, когда вся армянская община проводила лишь одно, но большое мероприятие. Например, в Валенсии в 2007 году армянская община провела крупномасштабную акцию, призывая мировое сообщество признать геноцид армян.
26.04.2011, 22:42
Борис Бим-Бад

Учить сопротивлению

Игорь Иванович Долуцкий (р. 1954) - историк, автор учебников по российской и всемирной истории ХХ века, преподаватель Московской школы социальных и экономических наук.

Современная идиллия // «Неприкосновенный запас» 2004, № 4 (36)

После того как осела пыль, поднятая министерством образования и научным сообществом в связи с запрещением моего учебника отечественной истории - по поводу высочайшего распоряжения о проверке соответствия прочих учебников интересам государства, прояснились некоторые специфические черты нынешних субъектов школьного исторического образования. Власть предстала до того слабой, что содрогнулась от шелеста книжных страниц и цитирования неугодных ей мнений; до того напуганной, что оказалась не в состоянии допустить дарованного Конституцией идеологического плюрализма.

Академические
мужи, мобилизованные на искоренение крамолы, исполчились в полном соответствии с советской традицией и начальственными предписаниями. Сервильность столь пронизала эти мыслительные сгустки, что они, нимало не смущаясь, сообщают: при освещении событий текущего царствования консультируются с правительством, дабы не допускать ошибок.

Учителя истории
, дезориентированные недавним многообразием точек зрения и безраличием власти к содержанию курсов, стосковавшиеся по четким методическим и однозначным идеологическим рекомендациям, готовы воспринять любой «Краткий курс» и предлагают прекратить изучение истории 1917 (1985, 1991, 2000) годом - по причине спорности оценок ключевых событий минувшего столетия. Затюканные жизнью глуповцы, с неизжитой исторической травмой, нанесенной фактами, приоткрытыми перестройкой, считающие величайшими деятелями всех времен и народов Петра I, Владимира Ленина и Иосифа Сталина, а самым значимым событием ХХ века - победу не во Второй мировой войне, но в Великой Отечественной, готовы довольствоваться единственным учебником, который бы показывал героический путь борьбы и свершений.

И, наконец, ученики, занятые собой, а всех нас и наши истории «мотающие на общих основаниях».


В итоге - очередная современная идиллия, описанная еще Салтыковым-Щедриным в аналогичный период, именуемый ныне авторитарной модернизацией, а в те времена - истинным самодержавием. Помните, как отвечали благонамеренные интеллигенты, вызванные в участок для уточнения взглядов на образование с точки зрения управы благочиния? «Никаких я двух систем образования не знаю, а знаю только одну. И эта одна система может быть выражена в следующих немногих словах: не обременяя юношей излишними знаниями, всемерно внушать им, что назначение обывателей в том состоит, чтобы беспрекословно и со всею готовностью выполнять начальственные предписания! Ежели предписания сии будут классические, то и исполнение должно быть классическим, а если предписания будут реальные, то и исполнение должно быть реальное».

Об эту пору трудно избежать искушения и не погрузиться в блаженный покой, повторив: «Зависеть от царя, зависеть от народа? Не все ли нам равно. Бог с ними...» Но этакие эпохи бурного застоя, принуждая абстрагироваться от внешних факторов (некомпетентное вмешательство авторитарной власти, нарастающие агрессивный дилетантизм и шовинизм «общества», низкие зарплата и подготовка учителей), предоставляют возможность многое осмыслить, присмотреться к вырастающим изнутри школы проблемам исторического образования.

Те, кто работает в школе с середины 1970-х, вероятно, согласятся со мной: до сих пор не изжитый кризис преподавания истории явственно обозначился к началу 1980-х и отнюдь не исчерпывался проблемами учебников и содержания курсов. Символы кризиса - стабильные учебники под редакцией Т.С. Голубевой, Б.А. Рыбакова, Ю.С. Кукушкина - вне зависимости от своих качеств не столько мешали, сколько (хотя и «от противного») способствовали учительскому творчеству. Скажем, при обсуждении внутрипартийной борьбы в 1920-е годы достаточно было зачитать в классе пассажи из «Краткого курса», дать детям прочесть соответствующие абзацы из книги Кукушкина, а затем процитировать стенограммы партсъездов или конференций. Выводы о родстве первых двух фальсификаций, поиск истины и многое иное ученики делали самостоятельно, увлеченно и даже страстно, прекрасно понимая «политическую позицию» учителя. И что интересно: ни они, ни их родители не писали доносов в «инстанции». Этим занимались милые коллеги.

Старшеклассники безоговорочно верили своему искреннему учителю - еретику с горящими глазами - и готовы были пойти за ним на какое угодно предприятие. Как поведала мне с нескрываемым восхищением и затаенной завистью учительница математики: «Ты из них всю душу вынул и мозги перевернул!» Одна студентка назвала это «зажечь свечу и понести ее дальше». И никак не удавалось втолковать девушке, что увлеченный (пусть и нечаянный!) «манипулятор» душ - самое страшное существо в школе. Страшнее самодура-администратора или среднего учителя, авторитарного догматика. Впрочем, всех трех чудовищ роднит одно: они уверены, что обладают Истиной, пророками которой себя почитают. Трудно быть богом, но еще труднее научить детей воспринимать то, что им рассказывают, как одно из многих возможных толкований, научить их не соглашаться с учителем. (Кстати, во всех моих учебниках есть задания на критику авторской позиции, предложения опровергнуть ее.) И как все это совместить с такой необходимой, как казалось 30 лет назад, задачей формирования нонконформизма, неприятия окружающей действительности реального социализма? Имеет ли вообще разрешение проблема, над которой бился Януш Корчак: можно ли с помощью послушания вырастить бунтарей?

Игнорировавшим названные проблемы мнилось: достаточно иметь два-три альтернативных учебника по истории ХХ века с радикально обновленным содержанием, дать учителю право выбора учебника и методов обучения, свободу от идеологического диктата, и процветет отрасль сия. Опыт 1980-1990-х годов посрамил этот бездельный и смеху подобный оптимизм. В упоении гласностью, плюрализмом, всеобщим интересом к истории, конкурсами учебников, многие не заметили: детям все равно, что их заставляют учить. Какая разница для подростка - Сталин ли, Троцкий ли, Бухарин ли прав либо все ошибались? Раньше заучивали характерные черты диктатуры пролетариата, теперь - тоталитаризма. И это при сохранении старой позитивистской научной парадигмы, бинарного («диалектического») мышления. Гражданскую войну по-прежнему ведут красные и белые, но у кого-то хороши одни, у кого-то другие, третьи признают долю правды по обе стороны линии фронта. Но где же народ (зеленые) со своей правдой!? Эпоха времен культа личности в лучших традициях «взвешенного» подхода трактуется «с одной стороны... однако, с другой...». Вторая мировая война все еще противоборство СССР и Германии. Но остались даты, расширяющийся набор событий, понятий, имен, которые требуется запомнить. Все выделенные слова «работают». Поэтому к началу XXI века школьная история пребывает все в той же позиции, а учителя, вполне логично, просят учебник в стиле соцреализма: простой по форме и ясный по содержанию (его проще запоминать).

И даже если дарованы будут две-три книги, право выбора, минимальная свобода, а школа сохранит относительно светский характер, все равно кризис сохранится. Конечно, дети и учителя разные, нет одинаковых классов. Поэтому, по-моему, лучше, если бы выбор осуществляли из большего числа учебников. И лучше бы их писали учителя и методисты. Хороший учебник родится не по велению партии и правительства, а из практической потребности и учительского опыта. Но, в конце концов, и гении Возрождения работали на клерикальный заказ. Суть в ином. Кризис воспроизводится в связи с сохранением прежних целей (отсюда и методика старая) и научных основ.

Информационный потоп конца 1980-х, сокрушивший бастионы лжи, повергший в замешательство ее жрецов, открывший доступ к иным прочтениям, создал благоприятные условия для радикального пересмотра целей. Выяснилось, что никто не знает истории: ни ученые, ни учителя, ни ученики, ни их родители. Но никто не смел и претендовать на монопольное обладание истиной. Безбрежно рассеянное знание (в полном соответствии с пророчеством Фридриха фон Хайека) оказалось невозможно сконцентрировать в одной голове. Зато появилась возможность осуществить принцип Адольфа Дистервега: хороший учитель не преподносит истину, а учит находить ее. Штука была в том, однако, что никто не знал, что есть Истина. И, отказываясь от монополии, учитель вынужден был искать и открывать неизвестные ему самому пути. Посему рушился авторитарный метод натаскивания, приходилось переходить к сотворчеству, от монолога к диалогу, дискуссии. Традиционная схема копирования и усвоения навыков цехового мастера или мастера восточных единоборств, передававших ученикам опыт, накопленный поколениями, заменялась партнерством равноправных (но не равных) в поиске коллег, не знающих, что их ждет в конце. Некоторые именуют это панибратством. Но мне кажется, что дети панибратства не приемлют. Да оно и неэффективно методически.

Приведу один пример поиска. Году в 1987-м в двух классах мы проводили предварительные слушания «по делу Сталина». И в первом классе присяжные однозначно решили: виновен, передаем дело в суд. В другом случае доводы защиты оказались убедительней, и присяжные разделились поровну. Все решал голос единственной девчонки. Мы ждали в такой тишине, что стало жутковато. Учтите: все считали Сталина преступником. Но шла игра, мы исполняли свои роли, я был свидетелем одной из сторон. И вот моя ученица говорит: «Невиновен!» Видимо, это столь явно всех потрясло («у вас лицо было опрокинутое», - сказала завуч), что после завершения «заседания» участники бросились успокаивать: «Не волнуйтесь! Мы завтра все перерешим!» «Нет, - выдавливаю, - Решение принято. Несите теперь ответственность». И мы понесли: родители, присутствовавшие в качестве зрителей, были в восторге от своих детей и их учителя, а директор школы на следующий год не подписала со мной контракта. Что я хочу сказать этим конкретным примером, товарищи? Этим конкретным примером я хочу сказать: будьте бдительны!

Естественно, любое обучение порой требует авторитарных методов. Уже сами по себе домашние задания, контроль знаний и прочее выглядят авторитарными. (Впрочем, можно обходиться и без них или так их организовать, что учительское давление резко сократится.) Да, не каждый урок - триумфальная премьера, а репетиции бывают трудны и занудны, как накачивание мускулов. Но я о другом - о ликвидации общего диктата чужой воли и о создании условий для самоорганизации класса. Согласимся с Хайеком: сложной системой нельзя управлять эффективно из одного центра, и по мере ее усложнения требуется все больше степеней свободы и децентрализации. Или вы считаете иначе? А почему?

Человек чрезвычайно пластичное и адаптивное, обучаемое и самообучающееся существо. Думаю, задача школьного курса истории не в формировании нового человека, не в воспитании патриотизма, ращении святорусской души, а в создании условий для развития в ребенке гуманизма, творчества, мышления. Сама неопределенность трех последних понятий, беспредельность их масштабов, всечеловечность нисколько, по-моему, не ограничивают, не деформируют личность и ее ценности. Мы должны создать атмосферу (не более) гуманизма, творчества, мышления. Получается, что мы меняем педагогические ориентиры.

Несомненно, что сама по себе история лишена учительной гуманистической направленности. Она, в отличие от литературы, показывающей муки больной совести по поводу убиенных старушек, демонстрирует, что процветают ведомые злодеи, положившие за правило лущить старушонок направо и налево, да еще с использованием системы «Град» и фронтовой авиации. Потому не томление духа и плоти нам поможет, а уроки сопротивления бесчеловечному миру и таким же обстоятельствам. И тут пригодятся примеры того, как человек может оставаться самим собой в нечеловеческих условиях, может выстоять, может погибнуть, но не сдаться. Преподавание истории в школе ремесло особое. Можно, конечно, откликаясь на призыв великого хоккеиста, включить в программу перечень наших спортивных достижений. Нельзя только этим ограничиваться, да и упирать на это нелепо. Те, кто работал по моим учебникам первых пяти изданий, помнят, что в них рассказано о трех футбольных матчах: переигровке «Спартаком» полуфинала кубка 1938 года, знаменитом когда-то матче смерти киевского «Динамо», советско-югославской баталии на Олимпиаде в Хельсинки. А оборона Бреста, восстания в Варшавском гетто или сталинских лагерях? Много, много чего было. Оказывается, сопротивление, отстаивание себя возможно всегда и везде! Только мерить его надо с учетом конкретного времени.

А как же с самим гуманизмом? Вот вам некоторые трактовки. Че Гевара предлагал чувствовать как удар, нанесенный тебе самому, любую обиду, любую несправедливость по отношению к достоинству и счастью человека в любом уголке земного шара. Больно и не подходит? Обратитесь к императиву Канта и учите относиться к другим так, как нам бы хотелось, чтобы они относились к нам. Слишком сложно? Тогда прибегнем к наставлению доктора из джунглей Альберта Швейцера и будем благоговеть перед любой жизнью. Все принципы - вневременные. Но мы-то с учениками живем в своем времени. Поэтому придется вживаться в исследуемую эпоху. Иначе не понять тех людей. Мы сумеем понять и объяснить «другого», лишь увидев в нем прежде всего человека. Отсюда - необходимость диалога. Диалога с людьми прошлого, с авторами различных трактовок. Но прежде всего - диалога учителя с классом (лекция тогда уступит место беседе). Надо последовать совету Корчака и увидеть в ребенке не будущего человека, а человека нынешнего, со своими проблемами, не менее значимыми, чем наши. Это - не панибратство, а уважение, даже если вы с ребенком «на ты» и говорите на понятном ему языке.

Откажитесь от монолога, и вы увидите, что откроется поле для творческого поиска (понимаете ли, поле, а направления движения на нем определятся в классе - к горизонту дорог множество, никакой правитель нам тут не указ). Творчество же свободно по определению. Свободно во всем и от всего, в том числе и от страха перед нежданными ответами. Мы обязаны научить старшеклассников ставить и самые неприятные вопросы. Мы же оставляем им этот мир, предполагая, что они сделают его лучше, а значит, иначе, по-своему. Следовательно, мы учим их свободе, во-первых, учим пользоваться ею и нести ответственность за собственный выбор, нести бремя свободы, во-вторых, и показываем на историческом материале, что будущее не предопределено, в-третьих. Хорошо бы помнить слова Шарля де Голля: «Историческая фатальность существует для трусов. Счастливый случай и смелость изменяли ход событий. История учит не фатализму... Бывают часы, когда воля нескольких людей разбивает детерминизм и открывает новые пути. Если вы переживаете зло происходящего и опасаетесь худшего, то вам скажут: "Таковы законы истории..." И вам все научно докажут. Не соглашайтесь, господа, с такой ученой трусостью. Она... больше, чем глупость, она является преступлением против разума». Генерал, надо полагать, дело знал. Но обратите внимание: от людей зависит, от тебя. И на вопрос «кто виноват?» из рядов придется выходить тебе, а не прикрываться государством, обществом, зловредными инородцами, законами диалектики или четвертым сном Веры Павловны.

В связи с рассуждениями о свободе, полагаю, целесообразно в курсе истории использовать не позитивистскую схему неуклонного прогресса, но современные концепции. Оказалось, что история многовариантна, наполнена развилками, моментами выбора и тупиками. Реализовавшийся вариант - один из множества возможных, его торжество заранее не предначертано. «Теория хаоса» как раз и «трактует» сию неприятность, неудобную для отечественных мудрецов и политиков. А есть еще принципы дополнительности и неопределенности (из гуманитариев о них доступно писал Юрий Михайлович Лотман, не игнорируйте и труды Карла Поппера). Получается, что вполне допустимо предполагать существование множества несовместных по видимости интерпретаций истории. И если мы пожелаем изучить объект попристальнее в одном из аспектов, иные прочие утратят четкость. В подобной научной парадигме мы свою рассказанную, написанную историю будем почитать не венцом творения, не кладезем вечных истин, а всего лишь одной из допустимых интерпретаций. Не более! Да еще станем постоянно напоминать о своей ограниченности, одновременно скромно указуя на ограниченность других. Так из чисто научного (а не идеологического, конституционного) подхода вытекает требование множества учебников-интерпретаций.

История как нельзя лучше подходит для реализации мысли Константина Дмитриевича Ушинского: главная задача школы - в приучении воспитанников к умственному труду, и эта задача более значима, чем передача самого предмета. Основы наук раскроются в вузах, а у школы иное предназначение. Между тем с 1934 года мы все заняты изучением «основ» того, что в ХХ веке в нашей стране наукой назвать никак нельзя.

Рассмотрение же исторических развилок, путей и тупиков чрезвычайно способствует созданию мыслительной атмосферы (поэтому мои учебники - учебники мысли, а не жизни). Вот 1917 год, вот положение страны, вот слова и дела Временного правительства, Петросовета, партий, политиков, генералов, народа. Анализируем это, сравниваем, прослеживаем последствия победы той или иной силы, делаем выводы. Именно так: что будет, если... (А вам бы хотелось, чтобы на выборах реальных, а не в Учредительное собрание осенью 17-го опять голосовали любой частью тела, кроме головы? Понимаете теперь, чего боятся нынешние временные, почему они хотят наш курс, занимающийся по преимуществу политической историей, деполитизировать, убрать из него новейшую историю?)

Но история демонстрирует явные закономерности. Вы жаждете успешной авторитарной модернизации с задушенной свободой и «обществом», горячо одобряющим очередного «пламенного борца»? Посмотрите на 1881-1904 годы. И чем обернулось? Ах, ну да, масоны, германские деньги. Учите историю, господа, и вы, пролетая над очередным разрушенным имперскими доблестными войсками городом Глуповым, не осмелитесь сетовать, что факта сего прискорбного уничтожения вам не представили и не сыскали. То есть урок таков: мы обучаем выбору и пониманию неизбежных последствий данного варианта. Выбрали социализм посредством форсированной индустриализации-коллективизации, уверенность в завтрашнем дне, отсутствие безработицы? Получите ГУЛАГ, неэффективное производство, социальное иждивенчество. И оставьте масонов, евреев, татар и половцев в покое. Не питайте, граждане, иллюзий.

Но уж коли озаботились мы созданием условий для развития творческого мышления, благоговеющего перед жизнью, то даже бездумные разрушители вынуждены иногда задуматься, к чему ведет реализация утопий.

В итоге получаются курс истории и учебник о человеке, созданные для человека человеком (а не ученым-госслужащим, который, в веберовской трактовке, на службе и не человек вовсе). В большинстве своем наши учебники - истории Государства Российского (или иного) и его всеуничтожающего шествия. Мы живем в стране с трагической и фальсифицированной историей, в стране с государством, безнаказанно творившим преступления (и не забудем, что государство - институт, но были же и конкретные люди, палачи, сиятельные и не очень). Давайте перестанем воспевать преступления и видеть в отдельные периоды преступной деятельности удивительные промышленные и спортивные достижения. Рассуждения об изучении истории вообще в российском случае некорректны. Именно сопротивление этому индустриально-спортивному Государству и должно, по-моему, составлять национальную гордость. Сопротивлению же следует и учить.
26.04.2011, 20:08
Борис Бим-Бад

Откуда есть пошел абсолютизм

''Родословная абсолютистского государства''



21.04.2011

Илья Смирнов

Марина Тимашева: Илья Смирнов появился в московской студии с очередной толстой книгой по истории: она называется ''Родословная абсолютистского государства'', автор - Перри Андерсон, но наш рецензент, по-моему, несколько растерян. В чем дело? Неужели книга издательства ''Территория будущего'' оказалась ему не по зубам? Слишком сложно написана?

Илья Смирнов: Я открывал эту переводную (с английского) книгу с наилучшими намерениями, как и подобает рецензенту из демократической страны.
Ведь одну монографию Перри Андерсона в русском переводе того же самого издательства в том же оформлении мы уже обсуждали Книга была, в общем, весьма приличная. Правда, в конце той старой доброжелательной рецензии я обратил внимание на архаизмы и просто ошибки. Но ведь у нас господа из книжного бизнеса не читатели, а издатели. Если они не хотят перечитывать собственные книги перед сдачей в типографию, то тем более не станут размениваться на какие-то посторонние рецензии.
И вот новая работа того же автора, в ней развиваются сюжеты из первой книги, три главы непосредственно посвящены России, и еще отдельная статья в конце, вроде приложения: ''Азиатский способ производства'', тоже имеет к ней касательство.
И вот начинаю читать, и пока знакомлюсь с проблемами испанцев и разных там прочих шведов, спотыкаюсь, конечно, о какие-то формулировки, но успокаиваю себя тем, что автору видней, я в этом не специалист, и вообще не надо искать в чужом глазу соломинки. Тем более, что целый ряд соображений очень даже здравые. Что путь к капитализму ведет от феодализма именно через абсолютную монархию (389). И что ''абсолютность'' ее не нужно переоценивать, ведь даже власть Филиппа Второго, который в романе Шарля де Костера совершеннейший деспот, в действительности была ограничена разнообразными автономиями и ''партикуляризмами'' (71).
Но вот доходим до главы ''России''. Знаете, я даже не могу сказать, что в ней много ошибок. Это сплошная ошибка, абзац за абзацем. Некоторые анекдотичные. Что основу московской аристократии в ХУ11 веке (при Алексее Михайловиче!) составляли татары. Что ''элитные корпуса'' царской армии формировались из украинского казачества. Что в 1812 году ''французская армия была абсолютно разбита российским климатом и инфраструктурой'' (322).

Марина Тимашева: А что такое ''инфраструктура''? Это дороги, что ли?

Илья Смирнов: Не знаю. Но есть уточняющая сноска: ''отсутствие радикального среднего класса в России лишило французское вторжение местной политической поддержки'' (322). Видимо, предполагается, что если бы российские купцы были богаче и влиятельнее, они встречали бы иностранных грабителей с цветами.
Опричнина названа ''военной полицией'' (309), а Иван Болотников ''бандитом'' (311). Что особенно пикантно у историка левого направления.

Марина Тимашева: Продолжая веселиться по поводу французской армии, разбитой в 1812 году ''климатом и инфраструктурой'' (''богатыри, не вы'', - произносит внутренний голос), я все-таки переспрошу: вот насчет татар и французов - вдруг это опечатки?

Илья Смирнов: Развернутая цитата. ''Маленькая боярская элита российской аристократии (40 – 60 семей) жила значительно богаче, чем рядовые дворяне. Она была крайне неоднородна по своему составу: его основу составляли татары, к которым в течение ХУ11 в. примешивались польские, литовские, немецкие и шведские фамилии'' (312). И пятью страницами ранее о том же: ''боярская знать (преимущественно татарского или восточного происхождения)'' (307).
Про элитное казачество тоже опечатка? ''Украинское крестьянство – казаки и не казаки – стало жертвой этой операции: умиротворение Украины путем интеграции офицерского корпуса в Российское государство восстановило его узы. После длительной эволюции казачьи эскадроны сформировали элитные корпуса царского самодержавия'' (197).
Чьи это ''узы'' восстановились, непонятно, видимо, переводчика. Он вообще поработал на славу: ''лидирующие дворяне'' (165), ''расслабленный характер положения основного класса'' (171), Запорожская ''Сечь с ее полународной разбойничьей базой'' (197) и т.д.
Или вот такой пассаж:
''Указом Николая 1 от 1831 г. была создана современная система рангов для аристократии, привязанная к иерархии государственной бюрократии, и наоборот. Те, кто занимал определенные позиции в системе государственной службы, получали соответствующее аристократическое звание, которое, начиная с определенной ступени, становилось наследственным. Аристократические титулы и привилегии оставались связанными политической системой с различными административными функциями вплоть до 1917 года'' (322).

Марина Тимашева: Илья, мне остается снова спросить: что бы это все значило? А не по рождению, разве?

Илья Смирнов: Я долго думал, что бы это все значило. Что князем нельзя было стать по рождению, но только в департаменте по ходу служебного роста?
Но на переводчика всё не спишешь.
Главные особенности социально-экономического развития России в период становления абсолютизма и, соответственно, особенности ее самодержавной монархии, в книге выведены из противостояния двух ''классов'' (309, 311): бояр и дворян. Это были, оказывается, ''враждебные… друг другу силы'' (311). Бояре владели вотчинами, то есть наследственными ''крупными имениями''. ''Дворянское же поместье было небольшим владением с 5 – 6 принадлежащими им крестьянскими хозяйствами'' (307), предоставлялось оно на условии несения государственной службы, по этой причине именно ''служилое дворянство'' стало опорой самодержавия.
Вот такая ''полународная'' концепция.
Да, было время, она господствовала в советской историографии. Как известно, Сталин требовал от историков и режиссеров прославления Ивана Грозного в качестве ''патриота'' и ''демократа'', боровшегося с ''боярской аристократией''. Но эта схема не выдержала элементарной проверки и давным-давно списана в утиль.
Потому что на самом деле, бояре – не какой-то отдельный общественный класс, а высший чин в Государевой Думе. Его жаловал Государь. Далее цитирую книгу В.Б. Кобрина, вышедшую еще в 80-е годы:
"Как правило, у одного и того же феодала были в собственности одновременно и вотчины, и поместья. Поместья с самого начала (с конца ХV века) были фактически наследственными и достигали порой весьма больших размеров... Естественно, существовали и мелкие поместья. Но вместе с тем весьма распространены были и мелкие вотчины, порой приближавшиеся по размерам к крестьянскому наделу. Таким вотчинникам приходилось нередко (наряду с эксплуатацией крестьян) самим ходить за плугом. Не было разницы и в социальном составе помещиков и вотчинников: среди тех и других мы можем найти аристократов и мелкую сошку... Наконец, каждый вотчинник был обязан служить под угрозой конфискации вотчины"
И если сравнить с той версией, которую опубликовала ''Территория будущего'', получается – с точностью до наоборот.
Причем у меня даже не возникает особых претензий к Перри Андерсону, ведь его книга на языке оригинала вышла три с половиной десятилетия тому назад, он не специалист по русской истории, соответственно, пользовался какими-то чужими работами, еще более устаревшими и, возможно, не совсем добросовестными.
Но есть вопросы к издателям русского перевода.
Стоило ли выпускать в свет настолько устаревшее исследование? Предположим, стоило – под рубрикой ''История научной мысли''. Но тогда нужна была нормальная работа редактора.
И внятный комментарий. Потому что студент откроет книгу, прочтет, например, что ''Голицын… создал в 1730 г. Тайный совет, состоявший из олигархов; эта попытка была быстро пресечена мятежом гвардейцев'' (319) – и решит, что так оно и было в действительности.
Удивительно, но в ходе чтения мне всё-таки удалось обнаружить один редакторский след : ''Прим. Пер.'' там, где Восточная Украина перепутана с Западной (202).
И все.
Зато в выходных данных у нас фигурируют два ''составителя серии'': В.В. Анашвили и А.Л. Погорельский. И книга-то у них вышла не просто так, а в серии ''Университетская библиотека Александра Погорельского''. И отвечал за ее высокое качество целый ''Научный совет'' в составе аж пяти профессоров, в основном из моей любимой Высшей Школы Экономики. И когда пытаешься разобраться, ''ху из ху'', то по каждому из ''сосредоточенных оптимистов'', осчастлививших нас такой литературой, интернет выдает целый перечень ну очень важных должностей в бесконечном хитросплетении контор с учёными названиями.
Надеюсь, на каждом посту они несут свою вахту так же ответственно и квалифицированно.
И под занавес - раз уж зашел между нами, левыми гуманитариями, разговор на социально-экономические темы. Все московские ''инновации'' с ''дискурсами'' держатся на тяжелейшем, фактически рабском труде так называемых ''гастарбайтеров''. Но если обратить на это внимание нашей ''интеллектуальной элиты'', сразу же натолкнешься на отповедь:
- Да как вы можете сравнивать нас с ними?! Ведь их труд простой, неквалифицированный. По всем законам науки ''экономикс'' они и должны получать совсем другие деньги, чем мы, высокообразованные специалисты.
Именно так оно и есть. Дискурсы – это вам не лопатой махать.
24.04.2011, 14:14
Борис Бим-Бад

Великая резня 1915 года

24.04.2011

24 апреля Армения отмечает 96 годовщину первого в истории человечества международного преступления – геноцида армянского народа в Османской Турции. Преднамеренные действия турецкого правительства, совершенные в начале прошлого века, полностью подпадают под определение «геноцид» в международном праве.

Президент Обама осудил массовое уничтожение армян в Османской империи




С осуждением расправы с армянами в Османской империи вновь выступил президент США Обама. В тоже время он и на этот раз не стал называть геноцидом события 1915 года, употребив выражение "великая резня".

Президент Обама выступил с осуждением массового уничтожения армян в Османской империи. "Совершенное в 1915 году массовое убийство стало одним из самых чудовищных преступлений ХХ столетия", - говорится в заявлении, распространенном Белым домом в воскресенье, 24 апреля. "Мой взгляд на те страшные события не изменился. Полное, открытое и правдивое признание тех фактов отвечало бы общим интересам", - подчеркивается в документе.

Говоря о событиях 1915 года, Обама избегает слова "геноцид", отмечает агентство DAPD. Вместо этого он использует словосочетание "великая резня". В ходе предвыборной кампании Обама пообещал признать геноцид армян после своего избрания президентом, однако до сих пор не выполнил обещания, видимо, из опасений ухудшения отношений с Турцией - важным партнером по НАТО.

Тем не менее нынешнее заявление главы Белого дома вызвало недовольство Анкары. Посол Турции в США Намик Тан подверг критике позицию президента. "Заявление свидетельствует о неточной, ошибочной и политически односторонней трактовке тех событий", - подчеркнул дипломат.

Власти Турции не признают события 1915 года геноцидом

24 апреля в 1915 года тогдашние турецкие власти отдали приказ о массовой депортации армянского населения, которая сопровождалась погромами и убийствами, указывает агентство dpa. Жертвами репрессий, по данным армянской стороны, стали полтора миллиона человек.

В США события тех лет признали геноцидом 42 штата. Кроме того, геноцид армян признан: Уругваем, Россией, Францией, Литвой, Италией, Грецией, Кипром, Аргентиной, Бельгией, Уэльсом, Национальным Советом Швейцарии, Палатой общин парламента Канады и сеймом Польши, а также Ватиканом, Европарламентом и Всемирным советом церквей, указывает интернет-портал panarmenian.net.

Власти Турции геноцид армян отрицают. Как отмечает агентство DAPD, турецкие политики отказываются употреблять этот термин, утверждая, что число жертв армянских погромов завышено.

Армяне в Германии отметили день памяти жертв геноцида

В Германии армянская диаспора отметила День памяти жертв геноцида богослужением в церкви Paulskirche во Франкфурте-на-Майне, сообщает dpa. В заявлении в связи с годовщиной событий 1915 года глава рабочей группы по правам человека и гуманитарной помощи фракции ХДС/ХСС в бундестаге Эрика Штайнбах (Erika Steinbach) отметила, что Турции следует найти подход к темным страницам своей истории. Почти сто лет спустя после трагических событий пришло время заняться, наконец, решением проблем, связанных с геноцидом армян, отметила Штайнбах.

Автор: Михаил Степовик
Редактор: Геннадий Темненков
footer logo © Образ–Центр, 2019. 12+