Личный кабинет
Дневники

18.03.2011, 16:59
Борис Бим-Бад

Судьба империи Габсбургов

Имперский бедекер


Император Франц Иосиф. 1865 год.

13.03.2011

Иван Толстой

Иван Толстой: Московское издательство ''КоЛибри'' выпустило книгу Андрея Шарого и Ярослава Шимова ''Корни и корона: Очерки об Австро-Венгрии: Судьба империи''.

Жанр книги – на стыке исследования, исторических очерков и путеводителя. В карман не положишь, поскольку формат большой, но краеведческие сведения переливаются через край и трудно чем-то другим это издание заменить. С другой стороны, картинок не так много, чтобы просто перелистывать, сидя в венском или будапештском кафе: с такими рассказами хочется вытянуться на диване или усесться за письменный стол. Живя в центре Европы, понимаешь, что далеко эту книжку задвигать нельзя: может пригодиться в любую минуту, как отличный справочник.
Вот с такими мыслями я читал ''Корни и корону'', написанную моими коллегами Андреем Шарым и Ярославом Шимовым. Когда-то о классическом труде швейцарца Якоба Бурхарда ''Культура Италии в эпоху Возрождения'' говорили, что этот томик берут с собою в Италию все влюбленные, отправляющиеся вдвоем в романтическое путешествие. Теперь я с радостью пригласил двух новых бурхардов в студию Радио Свобода.

Мой первый вопрос: как Габсбургам удалось создать такую обширную империю, Ярослав?

Ярослав Шимов: Они никуда не спешили, Габсбурги создавали империю не один век. Когда занимаешься этой историей, тем, как это государство постепенно складывалось, возникает такое странное ощущение, что некая судьба, видимо, существует, или иногда выглядит так, что действительно кто-то ведет человека или группу людей не просто по жизни, а по жизни нескольких поколений, поскольку в габсбургской истории было очень много случайностей. Была, с одной стороны, целенаправленная политика австрийской династии, которая занималась не только и не столько завоеванием земель и территорий, сколько завязыванием союзов, в том числе союзов брачных, что тогда (а я говорю о XV – XVI веках) имело важное политическое значение. Таким образом Габсбурги стали очень влиятельным родом. Но этого было недостаточно для создания такой огромной империи, которую они, в конце концов, сложили. Произошло несколько фатальных случаев – просто смерть нескольких наследников молодыми и бездетными, от болезней, в битвах – в результате чего короны одна за другой падали к ногам представителей рода Габсбургов. Не только короны Центральной Европы, как венгерская или чешская, но, к примеру, и корона Испании, которой Габсбурги владели в течение XVI – XVII веков. Вот так все постепенно и сложилось, а потом уже встала другая задача – все это удержать и привести к какому-то управляемому и приемлемому виду.

Иван Толстой: Андрей, что считается пиком империи Габсбургов?



Андрей Шарый:
Это зависит, Иван, от точки зрения. Мне кажется, что пик – несмотря на то, что сразу после этого пика наступил горький конец империи – последние полвека существования Австро-Венгрии в завершающей ее фазе, когда она стала дуалистической монархией (есть такой исторический термин), достигла наибольшего влияния в европейских делах. Другое дело, что траектория развития... знаете, как в кино показывают, когда пациент неожиданно умирает: на экране резко все кардиологические линии вдруг после мелких скачков спрямляются, а потом уже идет горизонтальная линия – вот это примерно то, что произошло с Австро-Венгрией во время Первой мировой войны.

Вообще последняя треть ХIX века и начало XX-го – это, может быть, лучшее историческое время, которое Европа когда-либо переживала. Относительное спокойствие без войн, возможность достаточно динамично и гармонично, по понятиям того времени, развиваться. И если не смотреть на это время свысока, а попытаться поставить себя на место людей, которые тогда жили в Европе и которые жестоко расплатились за эдакую ''континентальную беспечность'', проявленную накануне Великой войны, которая обрушила этот мировой порядок, – становится понятно: на карте Европы последней трети ХIX века Австро-Венгрия представляла собой не самое богатое, умеренно благополучное, милое, я бы сказал, государство, которое смогло добиться для большинства своих подданных некоторогоблагополучия. Государство, где социальные и национальные противоречия были в значительной степени сглажены – насколько это позволяла мудрость правителей и амбиции националистических политиков. В целом эта модель представлялась очень успешной, в чем-то она даже опередила свое время, что дает исследователям возможность рассматривать Австро-Венгрию как своего рода прообраз Европейского Союза, просто потому, что такой успешной модели в истории не существовало больше. В сочетании противоречий, как всегда бывает в истории, в предчувствии своего горького конца, Австро-Венгрия мне представляется не только зрелым государственным образованием на финальной фазе своего существования, но и невероятно интересным предметом для исследования, просто в силу сложности организации этой страны и ее многокрасочности.

Иван Толстой: Вы упомянули термин ''дуалистическая монархия''. Раскройте нам, пожалуйста, его, помогите понять.

Андрей Шарый: Габсбурги, во время последнего этапа своего правления в центральноевропейских землях, были императорами Австрии и королями Венгрии. После Венгерской революции 1848 года и так называемого ''дуалистического компромисса'', который был достигнут два десятилетия спустя, Австро-Венгрия стала представлять собой государство, состоящее из двух практически равноправных частей. Назывались эти части, по тогдашней терминологии, Транслейтанией и Цислейтанией, от речушки Лейты, которая течет сейчас в восточной Австрии - ''за Лейтой'' и ''до Лейты''. Одна часть империи управлялась из Вены (так называемые ''земли, представленные в имперском совете''), а другая – из Будапешта. Обе части монархии пользовались значительным самоуправлением (их связывали только три общих больших министерства), имели свой бюджет и большие возможности для самостоятельного развития, и все это объединялось общей короной – австрийской императорской короной и короной святого Штефана, венгерской короной, которой короновали Франца Иосифа после достижения этого ''дуалистического компромисса''. Монарх, как Бог, был един для этой страны, но жила и развивалась Австро-Венгрия немножко в разных направлениях, что было связано, прежде всего, с национальными амбициями венгерского дворянства, которое настояло на преобразовании структуры империи. И в течение полувека эта дуалистическая монархия смогла выстоять.

Иван Толстой: Как интересно, вот вы рассказывали об этом месте через Лейту, и я отметил про себя то, чего не заметил при первом чтении книги - вы начинаете с образа воды и заканчиваете этим образом.

Андрей Шарый: Я тоже только сейчас это заметил.

Иван Толстой: Как полезно давать интервью по поводу собственной книги. Ярослав, а как вы интерпретируете секрет долголетия Габсбургской империи?

Ярослав Шимов: Во-первых, как умение представителей династии владеть пресловутым политическим искусством ''сдержек и противовесов''. Габсбурги постоянно вынуждены были этот механизм выстраивать и отлаживать, поскольку две из наиболее крупных корон, которыми они обзавелись по ходу строительства центральноевропейского государства – венгерская и чешская – были получены в результате соглашения в XVI веке с сословиями этих двух стран. То есть это не было так, что король или император въехал на коне и сказал: ''Всем стоять, всем бояться, отныне я вами владею''. Это были переговоры, это были условия, и это все продолжалось потом еще много десятилетий, даже несколько веков – империя существовала в режиме постоянного переговорного процесса, что ли. Может быть, за исключением таких моментов, когда противоречия слишком обострялись – как, например, во время Венгерской революции 1848-49 годов. Тогда настал момент, когда диалог уже был невозможен, и все решалось силой оружия. Но в целом история монархии Габсбургов – это история переговоров, внутри- и внешнеполитических, история того, как политика и сама история творится путем достижения компромисса и умения слушать другую сторону. Что очень важно и что в ХХ веке оказалось практически полностью утрачено в политике – не только в европейской, но во многом и мировой. Вот есть мое правильное мнение, а есть другое, неправильное. Габсбурги так себя вели крайне редко.

Андрей Шарый: К тому, что Слава сейчас сказал, есть отличная иллюстрация. После Венгерской революции 1848 года, в подавлении которой, кстати, участвовал и русский экспедиционный корпус (по просьбе государя-императора царь-батюшка помог расправиться с революцией), некоторая часть заговорщиков была расстреляна, кто-то бежал в эмиграцию, и свободы были на время подавлены. Потом, в результате долгих переговоров, они были восстановлены, достигнут был компромисс. И вот что интересно: часть бывших бунтовщиков вернулась, они были прощены, даже те, кто был по решению суда заочно казнен, то есть ''казнен в отсутствие казнимого''. Самый яркий пример – это венгерский дворянин Дьюла Андраши, который, в конце концов, стал министром иностранных дел Австро-Венгрии, будучи в молодости бунтовщиком, приговоренным к смертной казни. Тот же самый император, который приговорил Андраши к смерти, назначил его министром иностранных дел. А по настоянию жены императора Елизаветы были не только формально прощены все бунтовщики, но семьям погибших из императорских личных денег выплачивалось вспомоществование. Так что Габсбурги карали, когда чувствовали такую необходимость (сколько бы ни спорили историки, была эта необходимость обоснована или нет), однако монаршее милосердие было достаточно велико для того, чтобы показать покоренному народу, что с его чувствами все-таки считаются.


Императрица Елизавета. 1865 год

Ярослав Шимов: Я бы все-таки ложку дегтя добавил, чтобы картина не была идиллической. Конечно, иногда эти репрессии были слишком жесткими. Мне, например, очень жалко такую историческую фигуру как граф Лайош Баттяни - первый премьер-министр того венгерского правительства, которое еще не было даже революционным, просто требовало большей автономии. Он был вполне честным монархистом, потом поругался с Лайошем Кошутом, вождем революции, и, в общем, отошел от дел, от политики. Тем не менее, Баттяни был потом арестован, осужден и расстрелян. Его вначале хотели повесить, но потом эту казнь заменили на более почетный для дворянина расстрел. То есть бывали, конечно, и ошибки, лилась и кровь, но, в целом – да, гибкость и умение проявлять ту самую ''милость к падшим'', о который писал русский классик, были характерны для династии Габсбургов.

Иван Толстой: Каждая династия, как целое, имеет свой исторический портрет, хотя ее представители имеют собственную индивидуальность. Есть ли какая-то черта, присущая всем Габсбургам, которая прослеживается в их представителях на протяжении шести столетий, Андрей?

Андрей Шарый: Я бы отметил две. Говорят, что у них у всех была довольно тяжелая нижняя челюсть в результате многочисленных внутрисемейных браков, что было обычным для тогдашних европейских аристократических семей. Вырождения династии не произошло, но говорят (это может быть историческим анекдотом, а может быть и правдой), что придворные художники на многих портретах корректировали эту особенность внешности представителей монархической династии. Если же говорить серьезно, то я думаю, что империя не просуществовала бы так долго и о ней не вспоминали бы добрым словом сейчас, если бы Габсбурги не отличались качеством, которое для монархов (в советском понимании монархической традиции) кажется невозможным – это ответственность перед народом, ответственность за свои земли и отношение с огромной ответственностью к тому королевскому делу, которое они выполняли.

В этом отношении один из чемпионов мира по пребыванию на престоле – Франц Иосиф, правление которого продолжалось 68 лет – был образцом. Этот император – трудолюбивый бюрократ, который значительно больше, чем разными монархическими удовольствиями, занимался ежедневной будничной работой служащего (пусть и служащего номер один) своей империи. Он вставал в 4 часа утра, ложился поздней ночью и многие часы проводил в ежедневной бумажной работе. Это понимание монархической ноши, венца, как ответственности, которая наложена Богом (это даже выше доверия избирателей, тут ты подотчетен самому Всевышнему). И мне кажется, что именно габсбургская династия, в силу многих особенностей (все-таки они были немцами по крови, это уже дает некую дисциплину) обладала высокой монархической квалификацией – дунайскую империю составляли полтора десятка разных территорий, управлять ей было сложно. Управленческие навыки нарабатывалась годами и веками. Габсбурги, на общем европейском фоне, может, не были великими военными, в династии было немного блестящих полководцев или каких-то мощных военных умов (это одна из причин поражения в Первой мировой войне), но это компенсировалось как раз умением административной, бюрократической будничной работы, которой они занимались виртуозно. То, с какой тщательностью после гибели сына Рудольфа Франц Иосиф выбирал себе наследника, как он не любил несчастного, убитого в результате в Сараеве Франца Фердинанда – в частности, как раз из-за того, что не видел в нем способности к такой вот ежедневной, муторной, занудной, но необходимой и Богом дарованной возможности и необходимости работать над совершенствованием своих владений – показывает, что это качество, как к нему ни относись, было, может быть, определяющим для Габсбургов.

Иван Толстой: Слава, я хочу еще дополнительно спросить, какие габсбургские черты вам наиболее симпатичны?

Ярослав Шимов:
Я бы выделил такую черту как упорство. Есть активный героизм, а есть пассивный. Активный героизм - это: ''Ура! Вперед! На амбразуру!'' А пассивный – это не сдаваться, когда на тебя волна за волной накатываются неприятности, проблемы, жизненные катастрофы. Для многих Габсбургов и было характерно то, что можно назвать пассивным героизмом. Например, их борьба с Наполеоном в начале XIX века была долгое время неудачной, Наполеон насмехался над австрийкой монархией, говоря, что ''Австрия все время отстает – на войну, на армию, на идею''. Это было и так, и не так, это отдельная история, но именно Австрия оказалась наиболее последовательной противницей Наполеона. У России были метания, колебания, Англия финансировала антинаполеоновские коалиции, но стояла более или менее в стороне, воюя в основном на море, а Австрия кровью своих солдат постоянно отстаивала свои интересы и ту Европу, которая соответствовала ее пониманию и ее интересам. Это упорство, несмотря на непрерывные поражения (Наполеон был гений, а противостояли ему просто хорошие генералы, как Андрей правильно сказал, военных гениев у австрийцев не было), эта способность выдержать, перенести тяжелые времена, остаться верным себе, принеся, может быть, даже тяжелые жертвы. Например, император Франц I вынужден был выдать старшую дочь за Наполеона, это очень личная жертва, его многие в этом обвиняли, собственная жена кричала: ''Что это такое?! Я должна стать тещей дьявола?!''

Андрей Шарый:
Я процитирую собственного соавтора. Ярослав Шимов в первой своей книге про Австро-Венгерскую монархию (''Австро-Венгерская империя'') написал – и мы это повторили в совместном труде: ''Не зря в династии Габсбургов ни один из императоров не удостоился приставки ''Великий''''. Не было ни одного ''Великого'' Габсбурга, в отличие от Петра Великого или Фридриха Великого. Сила этой династии – в династической солидарности и в умении концептуально, на десятилетия и века, выстраивать свою стратегию.

Иван Толстой: Андрей, а кто самые выдающиеся Габсбурги? Можно ли такую колоду собрать и попросить вас пойти с первого козыря?

Андрей Шарый: Да вот выдающихся-то и не было. Если бы я играл с карточной колодой, то это была бы комбинация-''бескозырка'', что называется, пусть простят меня представители династии. Формально самый известный в габсбургской истории персонаж, он же почти карикатурный, хотя это чаще добрая карикатура – Франц Иосиф, в силу того, что он просидел почти семь десятилетий на троне, и его фигура представлялась почти вечной не только австрийцам, не только его подданным, как бы они ни относились к будущему страны, но и для большинства европейцев конца XIX – начала XX века. Есть многочисленные свидетельства в литературе того времени, что старый император казался бессмертным просто потому, что так долго не живут и не правят. Если говорить о каких-то великих администраторах и великих реформаторах, то, как в каждой династии, среди Габсбургов есть и такие. Это Мария Терезия и ее сын Иосиф, с именем которого связано, скажем, большое переустройство Праги, где мы имеем честь с вами находиться.

Иван Толстой: А с вашей точки зрения, Ярослав?

Ярослав Шимов: Я бы все-таки немножко поспорил. Не то чтобы не было выдающихся, они были, но они действительно, может быть, были не столь яркими. Или, еще один важный момент, может быть, не стремились о себе создать столь яркий миф. Например, известно, что русская императрица Екатерина II сознательно работала над созданием своего мифа, это вообще была женщина, которую можно было считать гением пиара в свое время. А ее современница Мария Терезия – с моей точки зрения, куда более глубокий и крупный реформатор своей империи, чем Екатерина, – таким пиаром не занималась, но, тем не менее, заслужила, когда она умерла, похвалу от Фридриха Великого, своего главного соперника, с которым Австрия вела несколько войн. Фридрих, узнав о смерти Марии Терезии, сказал: ''Я воевал с ней, но никогда не ненавидел ее – она делала честь своему роду, своему положению и своему полу''. Это XVIII век, век того, что мы назвали бы сейчас ''мужским шовинизмом'', поэтому такая похвала, конечно, многого стоит. Эта женщина родила шестнадцать детей, унаследовала от отца империю в довольно сложном состоянии, унаследовала сразу несколько войн, в том числе с Пруссией Фридриха Великого, и сумела не только отстоять, но и очень сильно обновить доставшееся ей государство. Для меня это одна из наиболее выдающихся и симпатичных представителей династии Габсбургов.

Иван Толстой: Как складывались у Вены отношения с ее владениями – конгломератом разных стран и культур, от ''продвинутых'' австрийцев до медвежьих углов?

Андрей Шарый: Складывались по-разному, медленно и трудно, национальных конфликтов было много, трений и противоречий было много, но от провинции к провинции ситуация сильно отличалась. Наверное, главным национальным противоречием Австро-Венгрии было противоречие между монархической властью и венграми, прежде всего национально продвинутой частью венгерского дворянства. А со славянской стороны было по-разному – какие-то народы не имели сильных национальных амбиций, скажем, как словаки, которые до последних лет существования империи не отличались агрессивностью по отношению к Габсбургам. Было такое движение внутри Австро-Венгрии – австрославизм, движение за автономию славянских народов внутри империи. Проходили конгрессы славянских народов. Первый из них был созван в Праге в середине XIX века. На плакате этого конгресса красовались гербы всех славянских народов, которые себя таковыми считали, в составе Австрийской империи. Это десять щитов, и там есть такое, скажем, княжество, как Лодомерия (это Владимир-Волынский, русинские, как они назывались тогда, или ныне украинские территории).

Габсбурги искали разные способы для того, чтобы управлять этими многочисленными народами. Несколько раз империя переживала серьезные национальные кризисы. В целом время делало свое дело, и национальные элиты получали все больше и больше прав и вольностей. Габсбурги пытались действовать через своих представителей в местных администрациях. Как правило, получившие образование в Вене управленческие кадры посылалась на хозяйство в далекие углы империи, это касалось, скажем, Трансильвании, населенной венграми и румынами, это касалось и Галиции, где было польское и украинское население, это касалось и южнославянских провинций, в частности, Боснии, которая последней вошла в состав Австро-Венгрии, Хорватии, которая еще в средние века заключила так называемую личную унию с Венгрией. Вся эта пестрота скреплялась довольно толково организованной администрацией, которая считалась одной из лучших в Европе того времени, если судить по многочисленным воспоминаниям современников, скреплялась немецким языком, который существовал как язык дворянства и бюрократии. Во многом эта империя была немецкоязычной – несмотря на этническое многообразие ее составляющих частей, управленческий класс говорил по-немецки. В этой пестрой картинке, в ''лоскутности'' империи и состояла одна из основных проблем, с которыми Габсбурги столкнулись, и которую они в конце концов так и не смогли решить. Первая мировая война ускорила, усилила все центробежные процессы, и для монархии все окончилось трагическим финалом.


Карта национальностей Австро-Венгрии на 1910 год

Иван Толстой: Ярослав, расскажите, пожалуйста, о месте и значении Праги в этой империи.

Ярослав Шимов: Прага всегда стояла как бы немножко позади, поскольку у империи имелась, во-первых, Вена, династическая столица, резиденция Габсбургов со времен средневековья, и имелась, конечно, венгерская столица. Я не говорю Будапешт, потому что Будапешт стал столицей сравнительно поздно, на последнем этапе существования империи, поскольку до этого часть управляющих органов Венгерского королевства находилась в Пресбурге, по-венгерски Пожони (сейчас это Братислава, столица Словакии). Прага была столицей Чешского королевства, одной из составных частей империи, но Прага никогда не имела в стране того доминирующего значения, какое она приобрела на пару десятилетий в средние века, когда здесь жил германский император и чешский король Карл IV. Единственным Габсбургом, который был очень привязан к Праге и долго здесь прожил, оказался Рудольф II. Но это начало XVII века, период, о котором мы в книге пишем лишь мимолетно. Что же касается положения Праги в австро-венгерский период, то это был одновременно провинциальный и в то же время чуть больше, чем провинциальный, город. Мы избрали в книге для главы, посвященной Праге, пушкинское название ''Барышня-крестьянка'', поскольку оно очень точно передает характер Праги, города во многом простонародного и в то же время приобретшего уже определенный лоск, определенную культуру и очень сильно обуржуазившегося именно в австро-венгерский период, во второй половине XIX века, когда появилась и чешская буржуазия. До этого слои зажиточные, имущие были немецкоязычными, и, хотя по крови там была более пестрая картина, немецкий элемент все же доминировал. Вождь чешского национального движения Франтишек Палацкий вспоминал, что еще в 40-е годы XIX века, когда он, ради эксперимента, пытался спросить дорогу в центре Праги по-чешски, ему прохожие, благородная публика, на немецком языке отвечала: ''Сударь, вы не могли бы говорить по-человечески?'' Однако затем ситуация изменилась – и такая Прага, какой мы знаем ее сегодня, Прага в хорошем смысле буржуазная, уютная, приятная на взгляд, на ощупь и на вкус, в значительной степени является продуктом габсбургской эпохи.

Андрей Шарый: Вообще любопытно проследить, как формировалась карта городов Австро-Венгрии. Вена была бесспорной столицей, Будапешт к концу XIX века пережил бурный расцвет и стал миллионным городом, это был на заре XX века шестой мегаполис Европы, а вот за место третьего города империи неформально соперничали сразу несколько городов, примерно равновеликих. Помимо Праги, население которой составляло около 200 тысяч человек на рубеже XIX и XX веков, это Триест, главный морской порт империи и нынешняя составная часть Италии, который в течение нескольких веков был свободным императорским городом и пользовался всякими привилегиями (Триест был самым крупным портом в Южной Европе в то время, больше Марселя); и Лемберг, больше известный нам как Львов. Это был медвежий угол империи, с одной стороны, с другой стороны, это был город, куда стекалась вольнолюбивая публика из восточных уголков Европы – от нынешней Армении до нынешней России, крупный городской центр, который приобрел современный буржуазный вид на переломе XIX и XX веков. Население других важных городов составляло в районе 50 или 100 тысяч человек – это, к примеру, город Брно – Брюнн в то время, или чешский город Оломоуц, который назвался Ольмюцем, Братислава, которая называлась Пожонь по-венгерски и Пресбург по-немецки, Краков (Кракау), который в XIX веке некоторое время существовал не как часть Польши, которую кромсали Пруссия, Австрия и Российская империя, а как вольная республика, после наполеоновских войн, а потом был присоединен к Австрии. Зальцбург, Иннсбрук, Загреб, который назывался Аграм тогда, Любляна, которая назвалась Лайбахом (знаменитая рок-группа как раз носит немецкое название Любляны), и Сараево, которое было центром Боснии – единственного колониального владения империи. Хотя империя была континентальной, тем не менее, Босния и Герцеговина была территорией, добавлявшей Габсбургам мусульманского перчика.

Иван Толстой: Ярослав, а что бы вы назвали стилем Австро-Венгерской империи?

Ярослав Шимов: Если стиль архитектурный, то тут все ясно – можно поехать в любой более или менее крупный город, который когда-то находился в составе габсбургской империи, и вы сразу все поймете, выйдя в его центр. Вот, допустим, пару лет назад был я в румынском городе Тимишоаре, который назывался по-венгерски в свое время Темешвар, когда входил в состав Австро-Венгрии. Вроде бы – Румыния, провинциальный город, ожидания у человека не сильно завышенные, когда он туда приезжает. И вдруг я вижу абсолютно европейский, четко узнаваемый, родственный Праге, родственный Кракову, родственный в какой-то части и Вене – хотя Вена, конечно, более помпезна и более проникнута широким имперским духом – город. Та же центральная площадь, дома в том же стиле, этом ''францйозефинском'', второй половины XIX века, тот же дух, те же кафе, и так далее.

Можно говорить о культуре быта, о кофейной культуре, и даже о привычке рано вставать, которая сохранилась у многих народов, в частности, у чехов и словаков по сей день, и которую шутливо связывают с Францем Иосифом. Император вставал на заре, и вся империя вставала на заре. И это настолько привилось, что поколение за поколением перенимали эту привычку Мне, как биологической ''сове'', было поначалу очень сложно привыкать к чешскому ритму, потому что это совсем не мое.

Иван Толстой: Ну, как стиль это человек, так и стиль это народ, правда Андрей? Вот для вас стиль Австро-Венгерской империи в чем?

Андрей Шарый: Расскажу вам байку на эту тему. Интересно, как этот стиль прорастает в наши дни. Мы, скажем, беседовали со своими пражскими ровесниками – друзьями, коллегами-журналистами – и спрашивали, как они относятся к габсбургской эпохе. Они хохочут, говорят, что они Марию Терезию называют ''Тара-Мара'', потому что это школьное такое слово, они в школе императрицу ''учили''. Так же, как у нас были свои шутливые и обидные для исторических персонажей имена.

Иван Толстой: Екатерина Великая - ''Катька'', ''Катькин садик''.

Андрей Шарый: Вот этими ''тара-марами'' до сих пор кое в чем проникнута культурная и общественная жизнь стран, их 13 сейчас, которые входили когда-то целиком или частично в состав Австро-Венгерской империи. Нам это понять до конца невозможно, нужно вырасти в этой среде, нужно проникнуться ей, прочитать эти школьные учебники. Но то, что это существует в той или иной степени на всем большом центральноевропейском пространстве, это у меня не вызывает никакого сомнения.

Я расскажу вам, Иван, как я впервые подумал о том, что я очень хочу написать такую книгу. Это было 16 лет назад, евсной 1995 года, я впервые попал в Венскую оперу. Я работал корреспондентом Радио Свобода в Загребе и приехал на короткую побывку в Вену из воевавшей тогда Хорватии. И я пошел в Венскую оперу, на дешевенький билет, на самый верх – оттуда ничего не было видно, только люстру, и было слышно какую-то музыку. Я сидел в темноте, слушал эту музыку и думал о том, что театр, где я впервые оказался, знаменитая Венская опера, похож на театр в Праге, где я уже бывал, театр в Загребе, театр во Львове, куда я еще в советское время ездил. И тогда у меня в голове возникла фраза, которая, в результате, и вошла в книжку - ''Великие империи не умирают, они только засыпают на время''. И когда мы со Славой приступили к работе, я думал о том, что след, оставленный Австро-Венгрией на всем этом пространстве, печать Габсбургов существует до сих пор.

Утром 1 января большинство считающих себя интеллигентными жителей этих стран смотрит новогодний концерт из Венской оперы. Этого концерта не было во времена Габсбургов, это изобретение более позднего времени, но это – продолжение габсбургской традиции, исполняют вальсы Штрауса, и так далее Во всех этих странах - тех, которые не слишком сильно обезображены советским опытом - сохранилась традиция корпоративных балов, на которых вы можете сегодня побывать и в Кракове, и в Братиславе, и в Праге. Можно множить и множить примеры того, как наследие габсбургской культуры, общественных навыков, социальных привычек закрепилось и сохраняется сейчас. И через бурный ХХ век, трагический, тяжелый для этих стран – сейчас-то понятно, что за это столетие регион не смог выработать более удачной, чем прежняя монархия, формы государственного сосуществования – этот опыт предстает в совсем других красках.

Одно из клише, с которым я боролся, когда работал над этой книгой – традиционное для людей советского образования и культурного круга представление об Австро-Венгрии, основанное на гениальной книге Ярослава Гашека о бравом солдате Швейке и на обрывочных знаниях об этой стране, которая всегда представлялась чем-то вторичным, каким-то таким казусом, к которой почему-то, не зная ее, было принято относиться либо никак, потому что ничего не знали о том, что было на этом пространстве, либо как-то пренебрежительно.

Иван Толстой:
Ярослав, Австрия не знала государственных переворотов. Каким образом Габсбургам удавалось сохранить лояльность в армии?

Ярослав Шимов: Они с этой армией себя отождествляли. Франц Иосиф очень не любил ходить в штатском. Во-первых, ему не очень шла эта форма одежды, он как-то выглядел сразу немножко затрапезно, а, во-вторых, это была привычка: император – военный человек. Среди Габсбургов было мало людей не военных, не получивших военного образования и не служивших в армии. Например, Франц Фердинанд, позднее погибший в Сараево, с двадцати с небольшим лет проходил офицерскую службу, от лейтенанта до генерала. Понятно, что отношение было снисходительным к представителю правящей династии, в чем-то протекционистским, но – тем не менее!

Система имперской лояльности стояла на двух опорах – династия и армия, как связующий элемент всех этих народов, всех этих пестрых территорий, входивших в состав империи. Более того, в самой армии существовал продуманный баланс между представителями разных народов. Если в полку более 20 процентов личного состава говорило на каком-то языке – чешском, сербском, румынском, украинском – то на уровне воинских команд и умения объясниться, распорядиться, выполнить или отдать приказ, весь личный состав этого полка должен был этим языком владеть. Хотя языком командным и административным, конечно, оставался немецкий. Та же самая система ''сдержек и противовесов'', о которой я говорил, рассуждая о габсбургской политике, существовала и в армии.

Андрей верно говорил о том, что многие бывшие советские или русские люди знают Австро-Венгрию в основном по Гашеку. Насмешки Гашека над австро-венгерской армией, конечно, в чем-то справедливы, само собой, причины для сатиры найдутся в любой, тем более армейской среде, но вот один факт: австро-венгерская армия развалилась только осенью 1918 года, отвоевав уже четыре года и далеко не будучи самой сильной армией Европы. Русская армия, для сравнения, уже после февраля 1917-го начала расползаться по швам с катастрофической силой. Это сравнение – в пользу осмеянной Гашеком армии императора.

Иван Толстой: Чем владели Габсбурги и убыточно ли было содержание венского и пражского двора?

Ярослав Шимов: Имущество государственное, казна, и имущество династии не были слиты воедино. Был такой персонаж, муж Марии Терезии – Франц Стефан, герцог Лотарингский. Он всю жизнь находился в тени своей более жесткой и талантливой жены – мягкий, достаточно добрый человек, но при этом гениальный бизнесмен. Он вкладывал средства в разного рода предприятия, общался с банкирами и за свою жизнь приумножил состояние семьи настолько, что потом, после его смерти, был создан специальный фонд, на который династия и жила – покупала объекты недвижимости, как бы сказали сейчас, делала какие-то расходы. В общем, это был своего рода фонд будущих поколений. И он существовал до самого конца империи. В определенном смысле Габсбурги на шее у собственного государства не сидели, у них были собственные деньги и собственное ''столовое серебро''. Конечно, предельно строго государственное от императорского не отделялось, поэтому, когда империя рухнула, австрийское республиканское правительство не стало разбираться и конфисковало почти все, что можно, разрешив остаться в стране только тем представителям династии, которые официально поклянутся в лояльности республиканскому строю и откажутся от прав на престол. Многие это сделали, в частности, младшая дочь Франца Иосифа – Мария Валерия.

Андрей Шарый: Австрийская казна – и это еще одна интересная особенность Австро-Венгрии – питалась во многим еврейским капиталом. Евреи в крупных городах Австро-Венгрии составляли до 10-15 процентов населения. Этот мир еврейский был очень пестрым: евреи Восточной Галиции и евреи Вены или Праги – не только пришедшие в эти края разными тропами люди, но и люди с совершенно разными культурными и социальными навыками. Евреи постепенно как бы выкупали у Габсбургов свои права, свое положение в обществе, и к рубежу ХIХ – ХХ веков сколько-нибудь заметных различий в правах евреев и неевреев не существовало. Если я не ошибаюсь, 128 еврейских семей получили дворянские титулы. Самый известный пример – семья Ротшильдов, одна из ветвей которых обосновалась в Австрии. В любой бывшей австро-венгерской провинции делались крупные еврейские состояния. Железнодорожная сеть Австро-Венгрии почти целиком построена, например, за счет еврейского капитала. И совсем ''из грязи в князи'' вышли некоторые талантливые представители еврейского народа, скажем, угольщик Игнац Печек – это семья, в бывших особняках который, кстати, сейчас располагаются в Праге российское, американское и китайское посольства. Сионизм во многом произошел из Австро-Венгрии, поскольку идеолог этого движения Теодор Гер
17.03.2011, 15:31
Борис Бим-Бад

Объединенной Италии - 150!


Италия вновь объединяется





Итальянский триколор - в небе и на земле

17.03.2011

Андрей Шарый

Италия отмечает 150-летие объединения. 17 марта 1861 года парламент объявил о создании Итальянского королевства. Период национального подъема и обретения национального политического самосознания, начавшийся на Апеннинском полуострове в 1796 году в период первого итальянского похода Наполеона Бонапарта, завершился под эгидой Савойской династии в лице короля Виктора Иммануила II.

Об итальянском Рисорджименто – национально-освободительном движении против иноземного господства, за объединение раздробленной Италии – в интервью Радио Свобода рассказала профессор МГИМО, доктор политических наук Татьяна Зонова:

– Италия состояла из целого ряда небольших государств, предтечей которых были так называемые варварские королевства, существовавшие после краха Римской империи. Апеннинский полуостров оказался разделенным на отдельные территориальные образования. В течение веков расширялись границы одного, сужались другого, появлялись какие-то новые, но Апеннинский полуостров постоянно оставался раздробленным. Есть теория, которую Николо Макиавелли выдвигал в конце 15 века, что в объединении этих государств не была заинтересована католическая церковь: Ватикан преследовал цель федеративного устройства католической Европы. А потом Италия стала ареной борьбы нескольких государств, прежде всего Франции и Испании. Все это поддерживало раздробленность.

В XIX веке начался процесс Рисорджименто – собственно, в русле тех процессов, которые шли в Европе в целом. Принцип, что у каждого народа, нации должно быть свое государство, был сформулирован именно в XIX веке. Итальянское Рисорджименто (буквальный перевод – Возрождение) стало наиболее, наверное, ярким примером претворения в жизнь этого принципа, который подразумевал, конечно, и национальную независимость. Между тем, часть итальянцев жила в рамках Австрийской империи.

– Чтобы движение за объединение страны было успешным, нужны три человека: идеолог, полководец и король. Главным идеологом Рисорджименто можно назвать Мадзини, организатора "Молодой Италии", главным полководцем – Джузеппе Гарибальди, а королем, под скипетром которого и возникло 150 лет назад итальянское королевство, – представителя савойской династии?

– Да, вы совершенно правы, Джузеппе Мадзини создал идейную платформу движения. Он был сторонником республиканского строя, романтиком, антиклерикалом. Собственно, начинал Мадзини свою деятельность в рамках тайного подпольного общества "Карбонарии", которое возникло в самом начале XIX века. Он организовал общество "Молодая Италия", затем перенес это на общеевропейский фундамент, назвав "Молодая Европа". Джузеппе Гарибальди тоже был республиканцем. Это известная личность, он сражался не только в Италии, но и в Америке, недаром его называли героем двух миров. Ну а король, сыгравший роль объединителя, – это Виктор Эммануил Второй, король Сардинского королевства, которое включало территорию итальянского Пьемонта с центром в Турине и присоединенную позже Сардинию.

Но, конечно, здесь обязательно надо упомянуть еще одного деятеля Рисорджименто – графа Кавура, первого премьер-министра объединенной Италии. Кавур был блестящим дипломатом, человеком либеральных взглядов, который очень тесно сотрудничал с королем Виктором Эммануилом. Собственно, он был среди тех, кто реализовал эту конструкцию королевства, создавая различные коалиции, в том числе достигая договоренностей с Францией путем территориальных обменов и различных других комбинаций.

– Ясно, что в истории каждого народа есть какие-то моменты благородных порывов. Кажется, что в ряду других национальных революций Рисорджименто смотрится немножко особенно – в силу своего какого-то особого романтического порыва. Действительно ли какой-то особой романтикой отличался этот процесс? Или это все-таки впечатление, связанное с юношеским чтением романа Джованьоли "Спартак" и просмотром художественного фильма "Овод"?

– Романтизм, это идейное течение, появившееся в противовес рационалистическим идеям Просвещения, был господствующим в посленаполеоновской Европе. Действительно итальянское Рисорджименто – яркий пример романтизма, приверженцами которого были Джузеппе Мадзини и Гарибальди. Сочетание их романтизма с прагматизмом и "реал политик" короля Виктора Эммануила и графа Кавура обеспечило силу этого движения.

– Итальянское королевство просуществовало менее века. В 1946 году, после окончания Второй мировой войны, Италия была преобразована в республику, потеряла свои колониальные владения в Африке. Однако последнюю континентальную территорию, которая и ныне входит в состав Италии, Рим формально получил в 50-е годы: это была область с центром в городе Триест. Можно ли сказать, что Рисорджименто завершилось именно в этот момент?

– Если познакомиться с исследовательской литературой по этому вопросу, то вы найдете много различных теорий в отношении периодизации Рисорджименто. Некоторые говорят о периоде только с 1861 по 1871 год (в 1871 году, наконец, была присоединена папская область и Рим провозглашен столицей Италии). Другие считают, что необходимо начинать отсчет с 1815 года, когда образовались общества карбонариев и начали борьбу. Некоторые говорят, что надо, конечно, продолжить Рисорджименто до итогов Первой мировой войны, когда Италия получила Южный Тироль. Во время Второй мировой войны, например, говорилось о том, что борьба с фашизмом была продолжением процесса Рисорджименто. Так что подходы здесь совершенно различные, в том числе и тот, о котором вы упомянули.

– В сегодняшней Италии действует довольно много сепаратистских организаций. Есть движение за возвращение независимости Венецианской республики. Есть свои сепаратисты в Южном Тироле, есть сепаратисты в Неаполе. Сейчас они стали довольно активными, как раз в эти дни, когда празднуется 150-летие объединения страны. Насколько эти сепаратистские тенденции, по вашим оценкам, сильны?

– Напомню, что сразу после Второй мировой войны на Сицилии существовало достаточно эксцентричное движение, лозунгом которого было отделение от Италии и превращение Сицилии в 51-й штат Соединенных Штатов Америки. Были сепаратистские тенденции и в регионах с немецкоговорящим населением. Итальянским правительствам удавалось все-таки не доводить ситуацию до каких-то очень острых моментов. В настоящее время о себе заставляет говорить одна организация – партия "Лига Севера" Умберто Боси. В "Лигу Севера" вошли и венецианские сепаратисты, и некоторые другие небольшие организации. "Лига Севера" ставила вопрос о создании отдельного государства на севере Италии, которое бы отделилось от Юга. В программе "Лиги Севера" (партия, кстати, является союзником Берлускони, входит в правительство) главный пункт – федерализация Италии. По этим вопросам идет очень оживленная дискуссия. Не случайно сейчас, в момент такого юбилея, большой упор делают именно на единство Италии, на национальное объединение, произошедшее 150 лет назад, – рассказала историк Татьяна Зонова.

Действительно, празднование 150-летия объединения Италии проходит в атмосфере неутихающей полемики и противоречивых инициатив противников единства страны. Рассказывает корреспондент Рс в Риме Всеводод Гнетий


Официальная программа предусматривает различные культурные мероприятия, включая выставки, посвященные памятному событию, концерты оркестров полиции и армии, прямые телевизионные трансляции и "ночь триколора" на площади у президентского дворца Квиринала в присутствии президента Итальянской Республики Джорджо Наполитано.

Однако далеко не все граждане считают итальянский триколор национальным символом: муниципальный советник от националистической партии "Лига Севера" Барбара Миньярди публично сравнила итальянский национальный флаг с туалетной бумагой и предложила попросту упразднить его. В результате разразившегося скандала Миньярди пришлось подать в отставку, однако ее партия внесла предложение о поправке к Конституции, уравнивающей региональные флаги и гимны с национальными.

Согласно опросам, 11% итальянцев считают объединение Италии "злом", а 26% празднование 150-летней годовщины объединения Италии "оставило равнодушными".

Через 150 лет после последнего заседания воссоздан сословный парламент Королевства Обеих Сицилий, зарегистрированный в качестве некоммерческой организации. Сборная Королевства Обеих Сицилий участвовала в чемпионате непризнанных государств по футболу 2010 года на Мальте, а члены сборной, состоявшей в основном из неаполитанцев, гордо называли себя "подданными королевской бурбонской династии" и показывали журналистам паспорта королевства с гербом Бурбонов.

В городе Виченца группа местных сепаратистов сожгла на костре чучело Гарибальди в красной рубашке с плакатом на шее "Герой мерзавцев", а один из лидеров самопровозглашенного "движения жителей региона Венето" направил в местную газету письмо с таким комментарием: "Это только искра, а фейерверк будет 17 марта". Местный муниципальный советник пошел еще дальше, назвав Гарибальди "бандитом, причинившим нам одни лишь страдания".

С 2008 года в покрытых лесом горах в местечке Лонгароне заседают правительство в изгнании и президент "Венецианской Республики Serenissima". Первые президентские указы касались воссоздания давно не существующей "Венецианской Республики" и проведения "общенародного референдума жителей региона Венето на предмет самоопределения". У "правительства" есть сайт и интернет-радио "Голос свободной территории Венето". Как сообщил корреспондент итальянского интернет-издания il Velino в своем репортаже из резиденции "правительства" в Лонгароне, "на этих нескольких сотнях квадратных метров у подножия горы Ток пышным светом воссиял символ Венеции – лев, как во времена былого величия дожей". Правительство "Венецианской Республики Serenissima не будет праздновать 150-летие объединения Италии полагая, что регион Венето был незаконно присоединен к Италии в результате мошеннического референдума 1866 года. Сепаратистский "министр иностранных дел" Деметрио Серралья обратился к различным странам-членам ООН с призывом "установить дипломатические отношения" с его правительством.

Луис Дюрнвальдер, президент автономной провинции Больцано с преобладанием немецкоязычного населения, из региона Трентино-Альто-Адидже, присоединенного к Италии в результате победы в Первой мировой войне, заявил, что его провинция не примет участие в официальных торжествах. Несмотря на "удивление и сожаление" президента Италии Наполитано, Дюрнвальдер не изменил своего решения. Карл Целлер, депутат от партии Дюрнвальдера, так прокомментировал это решение: "Как мы можем праздновать объединение Италии, когда нас аннексировали против нашей воли? Мы не можем участвовать в торжествах потому что нас насильно оторвали от нашего австрийского отечества".

Впрочем, несмотря на отсутствие единства в вопросе о памятной дате, большинство итальянцев разделяют мнение президента Италии Джорджо Наполитано о том, что без объединения страны Италия "никогда не стала бы великой европейской державой".
--------------------

Объединенной Италии - 150!

17/03/2011



Сегодня вся Италия, с севера до юга, прозднует знаменательную дату - со дня объединения Италии прошло 150 лет. Ночь прошла под трехцветным символом - итальянским флагом. В эти три цвета были раскрашены основные монументы самых больших городов, по всем улицам развешены государственные флаги. Ночь "триколоре" дала начало самым разным мероприятиям, подготовленным для празднования этой даты: церемониям и манифестация,спектаклям, открытым музеям, салютам.

Сегодня утром президент Италии, Джоржо Наполетано, с представителями правительства воздал почести при «Алтаре Отечества», сводный батальон исполнял гимн Мамели, а небо было крашено в цвета итальянского флага летчиками итальянских Воздушных Сил.

Вчера глава государства говорил о том, как в 1860 году итальянцы были разделены и была угроза, что они попросту будут сметены Историей. В Пантеоне президент возложил лавровый венок на могилу Викторио Эмануэле II, первого короля объединенной Италии. На церемонии присуствовали также члены королевской семьи Савойя.

Валерия Пиффари для "Италия по русски"
17.03.2011, 15:02
Борис Бим-Бад

20 лет назад

Референдум, который ничего не решал



17.03.2011

Данила Гальперович, Михаил Саленков

17 марта исполняется ровно 20 лет с того дня, когда руководство Советского Союза провело общегосударственный референдум за сохранение СССР.

В то время страна уже вплотную подошла к продовольственному и финансовому кризису. Насколько волеизъявление людей на референдуме могло повлиять на решение реальных проблем, в интервью Радио Свобода вспоминает депутат Государственной Думы, а в то время – помощник председателя Верховного Совета России Бориса Ельцина Павел Медведев. В ту пору ему не казалось, что референдум может решить задачу сохранения страны:

– Я был очень встревожен, боялся, что распад Советского Союза произойдет значительно страшнее, чем так, как произошло фактически. Было опасение, что произойдет распад на значительно более мелкие части и значительно менее самодостаточные. Еще в 1972 году я вместе со своими товарищами попытался построить прогноз выживаемости Советского Союза, и он получился очень плохой. Мы думали, что Советский Союз распадется в 1989 году по экономическим в основном причинам, потому что регионы перестанут быть заинтересованы в хозяйственном, экономическом обмене из-за того, что управление этим обменом сделается совершенно бестолковым. Мы к этому шли, и в 1989 году, как известно, регионы очень плохо обменивались друг с другом своей продукцией, старались придержать свою. Я был поглощен поисками каких-то материально значимых рычагов, с помощью которых можно было бы остановить развал. И референдум мне не казался таким рычагом.

Павел Медведев говорит, что тогда, в марте 1991 года, было очевидно деление политиков на тех, кто играл в популистские игры, и тех, кто пытался остановить развал СССР, и в конце концов именно первые устроили путч в августе того же года.

Свой взгляд на референдум за сохранение СССР есть и у Валерии Новодворской:

– Демократический союз призывал к бойкоту бюллетеня и к бойкоту референдума. Очень хорошо помню, как мы стоим под копытами коня Юрия Долгорукова, напротив нынешней мэрии, в пикете с лозунгами о нелегитимности этого референдума, и нас всех в очередной раз хватают, куда-то волокут. Референдум был жульничеством. Ставить вопрос таким образом было абсолютно нелегитимно. Советский Союз был империей, которая создавалась не добровольно. И страны Балтии, кстати, пытались запретить проведение референдума на своей территории. Уж если речь идет о выходе колоний из состава империи, то этот референдум не может проводиться на территории метрополии. А здесь какая была задача? Показать за счет огромного населения метрополии, что все хотят оставаться в составе Советского Союза.

О том, что референдум оказался не эффективным мероприятием, можно судить хотя бы по такому факту: уже через две недели, 31 марта 1991 года в Грузии прошел другой референдум – о восстановлении государственной независимости.
11.03.2011, 13:42
Борис Бим-Бад

Разрушение мощной империи

Утраченные секреты древней империи инков



В Берлинском этнографическом музее проходит выставка с неожиданным названием "Государственная идеология империи инков". Выставка небольшая, зато все экспонаты подробно прокомментированы. Это-то и есть самое интересное.

Хотя выставка "Государственная идеология империи инков" кажется небольшой, но дело тут вовсе не в том, что музею нечего показать. Как раз наоборот: культуре доколумбовой Америки, в изучении которой немецкие ученые сыграли очень важную роль, в постоянной экспозиции музея отдано несколько огромных залов, фактически целый корпус. Но там, как это и принято в музеях, акцент поставлен на экспонатах, а вот нынешняя выставка несколько меняет перспективу. Она знакомит с идеями, которые иллюстрируются разнообразными предметами из собрания музея. Многие из них, кстати говоря, привез в Германию Ханс Хинрих Брюнинг (Hans Hinrich Brüning), который в 1875 году обнаружил на севере Перу забытые пирамиды инков.

Единство противоположностей

К 16 веку инки, государство которых существовало почти полтысячи лет, завоевали огромную территорию, протянувшуюся на четыре тысячи километров вдоль тихоокеанского побережья южной Америки. Число подданных империи достигало, по разным оценкам, от 5 до 12 миллионов человек. На подвластной инкам территории проживало более ста этнических групп с весьма различными социальными и политическими структурами: от государственных образований до деревенских общин. Они противостояли и друг другу, и завоевателям. Перед инками стояла цель: стабилизация госконтроля.



Мачу-Пикчу


Господство инков покоилось на универсальном принципе взаимности, который можно охарактеризовать так: "ты - мне, я - тебе". Он вполне вписывался в мировоззрение, покоившееся на единстве противоположностей. В мире инков существовали горы и море, холод и жара, сезон дождей и засуха... Каждый раз мы имеем дело с двумя половинками одного целого. Это дуалистический мир: мужчина и женщина, природа и человек, жизнь и смерть. Вокруг человека и внутри него - сложная система переплетения и взаимовлияния духов и сил, связанных с тем или иным полюсом мироздания.

Погребальное пеленание

В отношения полюсов можно вмешиваться, изменяя их баланс. Этому служат ритуалы и жертвы. Чтобы год был плодородным, приносили в жертву самых красивых детей. Их поили опьяняющим зельем и давали жевать листья коки, пока дети не теряли созрание. Потом их пеленали во много слоев ткани. Между слоями ткани клали еду, фигурки людей и животных, перья, раковины (моллюски, живущие в раковинах, считались пищей богов). Кокон из слоев ткани символизировал устройство мироздания. Высоко в горах тела быстро мумифицировались. Несколько таких захоронений было найдено в легендарном высокогорном городе инков Мачу-Пикчу, который, как известно сегодня, первым обнаружил после 400-летнего забвения в 1867 году тоже немец - торговец лесом и золотоискатель Аугусто Бернс (Augusto Berns).


Ритуальная фигурка


Так же инки хоронили поступали и тех, кто умирал естественной смертью. Один из залов выставки посвящен этому экзотическому способу погребения. В этнографическом музее выставлено несколько мумий-"мешков". На верху "мешка" прикреплена деревянная голова с широко раскрытыми глазами, лицо головы выкрашено в красный цвет. Красный - цвет смерти и траура в империи инков. Возможно, это был государственный цвет: инки насаждали единообразие. Деревянную голову украшают перья, на спине фигуры лежат длинные волосы. Фигура перепоясана шнуром, за пояс заткнуты палочки и странные прямоугольники на длинных палках - вещи, необходимые для путешествия в потусторонний мир.

Священные узлы

Империя инков была устроена в высшей степени рационально. Из столицы, словно от солнца, выходил 41 символический луч, причем это не обязательно были дороги. Луч мог проходить сквозь священные места, храмы, даже просто священные предметы. Таким образом, на ландшафт империи была наложена сетка из точек сакрального ландшафта. Вдоль госдорог (главная из них была длиной четыре тысячи километров) стояли склады, в которых хранились запасы продовольствия, распределявшиеся между регионами в соответствии с принципом взаимных услуг. Склады были и опорными пунктами власти инков.

В качестве иллюстрации в берлинской экспозиции представлен счетный шнур инков: длинная витая веревка, на которой привязаны пучки более коротких разноцветных веревок, на каждой из них - множество узлов. Это документ, он содержит информацию, сколько чего на складе хранится. Кроме того, система узлов и нитей могла использоваться для записи и другой информации и даже, как предполагается, какого-то связного повествования. Иными словами, нитки и узлы были своего рода мнемонической письменностью, секрет которой утрачен и только-только начинает сейчас раскрываться.


Счетный шнур инков


Кстати говоря, законы инков тоже "записывались". Были они очень строгими: самой распространенной мерой наказания была смертная казнь. Наверное, отчасти поэтому уровень преступности в империи инков был очень низким.

Дубинки и маис

Как рассказывает выставка, инки насаждали систему взаимных зачетов, поощряли обмен подарками между деревенскими общинами, насаждали и систему стандартных подарков - скажем, в виде ценных мужских рубах.

Такая рубаха покрыта узором из черных и белых квадратов, напоминающим шахматную доску. К символам власти инков относились и жезлы, больше похожие на боевые дубинки, - толстые палки с насаженными на конец металлическими звездами.


Ценный подарок госзначения


Огромную роль в империи играл и маис, это был не только пищевой продукт, на маисе держалась и госидеология. Инки оправдывали свое господство мифом о своем происхождении. Четыре брата и четыре сестры с боями пришли на землю, где была основана столица инков - город Куско, и принесли с собой маис, подарок богов. Таким образом, миссия инков оказывалась одновременно цивилизационной, благотворительной (они подарили людям пищу) и религиозной (они - посланники богов на Земле). И теперь за это осчастливленные народы вечно перед ними в долгу.

Естественно, не все завоеванные инками народы придерживались этого мнения. Не случайно испанец Франсиско Писарро, высадившийся в 1532 году на побережье современного Перу всего лишь с парой сотней солдат, сумел даже захватить главу государства инков. Армия Писарро постоянно пополнялась недовольными господством инков, и ослабленная междоусобицами империя удивительно легко рухнула, несмотря на все совершенство государственного устройства и суровые законы.

Автор: Андрей Горохов
Редактор: Ефим Шуман
05.03.2011, 20:48
Борис Бим-Бад

''Освободитель и эмансипатор''

''Освободитель и эмансипатор''


03.03.2011

Лиля Пальвелева

Марина Тимашева: ''Царь и президент. Александр II и Авраам Линкольн. Освободитель и эмансипатор'' - так называется новая экспозиция Выставочного зала Федеральных архивов. Выставка приурочена к 150-летию отмены крепостного права в России и к, почти совпавшему с этим по времени, освобождению рабов в США. Слово – Лиле Пальвелевой.

Лиля Пальвелева: Что же касается самой выставки, специалисты недаром называют ее неординарной. Здесь что ни экспонат, то подлинный раритет, и подобраны они таким образом, что одна за другой выстраиваются параллели.
В этом нет никакой натяжки, считает руководитель Федерального архивного агентства Андрей Артизов.

Андрей Артизов:
Напомню лишь несколько фактов. Вступив на трон (обратите внимание на дату - 19 февраля 1855 года), молодой российский император в своей едва ли не первой тронной речи перед представителями дворянства заявил, что ''лучше освободить крестьян сверху, чем они сами это сделают снизу''. В ответ было угрюмое молчание. И потребовалось время, рестрикт императора от 20 ноября 1857 года, деятельность известных ''редакционных комиссий'', прежде чем Александр II освободил крестьян. А теперь посмотрим на действия американского президента Авраама Линкольна. Он, в июле 1862 года, предварительной Прокламацией предупредил хозяев южных штатов, что, если они не прекратят мятеж, то их главное имущество — рабы - будет конфисковано и освобождено. А затем, спустя год, последовали 13-я и 14-я поправки к Конституции США, которые отменили рабство на территории уже всех Соединенных Штатов Америки. Освобождая крепостных и рабов, оба властителя, вероятно, вряд ли размышляли над моральной истиной современного мира, что нельзя быть свободным, находясь в обществе несвободных людей. Как и вряд ли они предполагали будущую свою судьбу - насильственную смерть от руки убийц.

Лиля Пальвелева:
Для того, чтобы выставка состоялась, понадобились усилия сотрудников десятков российских и американских крупнейших музеев, архивов, библиотек и фондов. В результате к большинству экспонатов применимо слово ''впервые''. Так впервые в Россию привезли подлинную Прокламацию об освобождении рабов и впервые, спустя 130 лет после убийства Александра II, экспонируется бывший на царе в роковой день мундир с разорванным в клочья воротником.
Один из кураторов выставки Майкл Бишоп (он представляет Мемориал Линкольна) подчеркивает: в экспозиции многое рифмуется.

Майкл Бишоп: На выставке вы увидите перо, которым Александр II подписал Манифест об освобождении крепостных крестьян, а также перо, которым Авраам Линкольн подписал Прокламацию об освобождении рабов. Также на выставке вы сможете увидеть письма Александра II и Авраама Линкольна которые хранятся в архивах США.

Лиля Пальвелева: А теперь слово куратору выставки с российской стороны Андрею Яновскому из Исторического музея.

Андрей Яновский: В последнем зале есть, конечно, перекликающиеся материалы, связанные с трагической гибелью героев нашей выставки. Это гравюра, где мы можем видеть президента Линкольна в Питерсон-Хаузе, где вокруг него собрались ближайшие его соратники, сторонники, сотрудники, и также в этом зале мы видим лежащего на смертном одре в последние минуты жизни императора Александра II - рисунок пером художника Лебедева с натуры, где изображена семья императора, прощающаяся с отцом, с дедом. Таких экспонатов, в принципе, очень много, надо просто внимательно смотреть выставку и каждый увлекающийся, интересующийся посетитель найдет очень много таких перекличек.

Лиля Пальвелева: Как правило, архивные выставки, где более всего сухих документов, бывают содержательными, но не рассчитанными на эмоциональную реакцию посетителей. Нынешний проект – иного рода. Слово одному из самых авторитетных российских историков Сигурду Шмидту.

Сигурд Шмидт: Для меня, для человека моего поколения, было необычайно приятно увидеть ''Хижину дяди Тома'' Гарриет Бичер-Стоу. Потому что люди моего поколения, а мне под 90 лет, мы воспитывались со слезами на этом замечательном произведении. Эта книжка вот лежит, это первое издание, и ее портрет там. Поскольку негров уже давно освободили, то люди как вы уже не плачут по этому поводу, считая это самим собой разумеющимся, а мы еще плакали и сочувствовали. Но это было в 20-е годы прошлого века.

Лиля Пальвелева: А еще есть вещи, которые со временем наполнились особым содержанием. В первом зале, там, где детский акварельный портрет цесаревича Александра, можно увидеть его учебную тетрадь. На развернутой странице – описание географии Америки. Спустя много лет, и в 1871 году граждане Северо-Американских Соединенных штатов направят русскому царю благодарственный адрес. Вот размышления конгрессмена Джеймса Саймингтона, руководителя Фонда Американо-Российского культурного сотрудничества

Джеймс Саймингтон: Нам представился прекрасный шанс показать в этой выставке жизнь двух выдающихся деятелей, которые сделали очень много для своих стран. Также выдающимся является сотрудничество России и США во время гражданской войны в США. Мой интерес к той эпохе имеет личный характер, поскольку мой дедушка был личным секретарем Авраама Линкольна. Главы двух государств часто переписывались и их послания начинались со слов: ''Мой дорогой друг''. Президенту Аврааму Линкольну пришлось решать одну из важнейших задач для США – он объединил две части страны, северную и южную. Гражданская война началась в тот самый год, когда Александр II подписал указ об освобождении крестьян в России. За неделю до начала гражданской войны Линкольн получил письмо от русского дипломата Горчакова. В нем говорилось, что на долю Авраама Линкольна выпало очень тяжелое испытание, что ему нужно объединить страну в такой трудный период и что Россия полностью поддерживает его во всех его начинаниях. Это был очень сложный период в истории обеих стран.

Немногие знают, что в 1863 году два российских корабля причалили у берегов Соединенных Штатов. Их целью было показать отношение Александра II к идущей там войне. Один из кораблей причалил в Нью-Йорке, а другой в Сан-Франциско. Русские моряки спасали людей в Сан-Франциско, который в тот момент был охвачен огнем. И нам есть за что сказать спасибо русским людям.
03.03.2011, 17:22
Борис Бим-Бад

Раскрепощенная Россия

Россия: 150 лет без крепостного права

Владимир Ардаев

3 марта 2011 г.

3 марта (19 февраля по старому стилю) 1861 года российский император Александр II подписал "Манифест об отмене крепостного права" и "Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости".

Этот день стал поворотным в истории России. Крепостное право просуществовало в стране полтора века. Столько же прошло со дня его официальной отмены.

Русская Служба Би-би-си обратилась к специалистам из разных областей – историку, географу и экономисту – с вопросом о том, какой след оставил крепостной период в судьбе российского народа. Чем крепостное право было для России – неизбежностью, тяжким крестом, или, может быть, прогрессивным для своего времени решением?

Андрей Зубов, доктор исторических наук, профессор МГИМО:

Альтернативой крепостному праву в России могло стать не рабство, а продолжение реформ, начатых братом Петра Федором Алексеевичем и продолженных их сестрой Софьей Алексеевной вместе с мужем Василием Голицыным. Эти реформы предполагали полное освобождение крестьян, наделение их частной собственностью на землю со взиманием налога на содержание государственных институтов – просвещенный европейский путь.

Но такой путь требовал долгого и спокойного развития страны, а Петр рвался к завоеваниям, к созданию империи, ему хотелось добиться немедленного величия. И он поработил народ, чтобы выжать из него все соки - вместо того, чтобы постепенно вести Россию к обогащению и процветанию.

Это был роковой выбор – главная ошибка Петра. Последствия ощутимы и до настоящего дня.

Би-би-си: Незавершенность крестьянской реформы Александра II, последовавшие затем революция, коллективизация, вновь поработившая крестьян – получается, что россияне так и не вышли из крепостной зависимости?

А.Зубов: Прежде всего, само по себе крепостное право даже в самом широком его понимании было ликвидировано еще в самом начале XX века, когда крестьян уравняли со всеми другими сословиями в правах, когда прекратились абсолютно все крестьянские выплаты за землю и когда был принят столыпинский закон о свободном выходе из общины.


Император Александр - царь-освободитель

Эти три законодательных акта полностью освободили людей, и началось очень быстрое, как на дрожжах, изменение крестьянской жизни к лучшему. Сразу же пошла социальная дифференциация, расслоение крестьянства, стали появляться зажиточные и очень зажиточные крестьяне... К 1916 году больше трети сельских жителей уже вышли из общин. Но война, революция помешали этим процессам.

Так что российское крестьянство знало период личной свободы, о которой оно столько мечтало – период земли и воли.

Би-би-си: Выходит, эсеровско-большевистский лозунг "Земля – крестьянам" действительно был воплощением вековой крестьянской мечты?

А.Зубов: Да, именно так - личная свобода и вся земля наша. Вот только реализация этой мечты была недолгой. Уже через десять лет, когда НЭП сменилась коллективизацией, всю землю и всю свободу у них отобрали.

Сопротивление коллективизации было страшное. Ее крестьяне восприняли совсем не так, как социализацию земли. Большевикам пришлось уничтожить крестьянство как сословие – голодоморами, репрессиями - чтобы подавить его и заставить смириться в новом крепостном праве, которое сами крестьяне называли не иначе, как "ВКПБ" - "Второе крепостное право большевиков".

Би-би-си: Почему же вековая крестьянская мечта не заработала до сих пор? Ведь, казалось бы, в 90-е годы прошлого века крестьяне наконец получили все – и землю, и свободу...

А.Зубов: Просто потому, что к тому моменту уже некого было реформировать. В 30-е годы крестьянству сломали хребет. В годы войны добили колоссальными людскими потерями. И прикончили хрущевской ликвидацией малых сельских поселений – ведь крестьяне тогда обрабатывают землю, когда на ней живут, а их прогнали со своей земли. Людей отучили работать на земле. Свою тягу к земледелию многие и до сих пор реализуют на дачных участках, но настоящее экономическое фермерство все же требовало иного подхода. Люди разучились жить в ритме земли, а это умение воспитывается веками.

Би-би-си: Выходит, то, что не смогло сделать с людьми крепостное право – убить в крестьянах чувство хозяина - сделала коллективизация?

А.Зубов: Разумеется. Ведь при всех своих минусах крепостное право отличалось от коллективизации тем, что при нем не было физического уничтожения лучшего крестьянства. Наоборот: зажиточный крестьянин был выгоден помещику, с него можно было получать хороший оброк. В этом смысле, особенно в Нечерноземье, крестьяне даже при крепостном праве ощущали себя достаточно свободно – люди уходили в отхожий промысел, что-то выплачивали помещику, остальное оставляли себе. Они богатели, становились мелкими и средними капиталистами...

Первое, что сделала коллективизация – физическое уничтожение крестьян. Одних просто расстреливали, других высылали в районы, где они просто не могли существовать. Кроме того, огромная масса людей, в ужасе от того, что происходило, просто бросила свои деревни и ушла в города, где они окончательно отвыкли от крестьянского труда.

Наконец, условия жизни в колхозах при Сталине были значительно хуже условий жизни большинства крепостных в царской России. Их лишили отхожего и надомного промыслов, отобрали паспорта, им перестали платить деньги, и они жили только трудоднями.

Би-би-си: Но, в таком случае, есть ли у России шанс возродиться и все-таки стать самодостаточной сельскохозяйственной страной?

А.Зубов: На мой взгляд, единственный шанс снова сделать Россию страной фермеров, это восстановить у людей те права собственности на землю, которые были у их предков до 1917 года. Произвести реституцию недвижимости. Крестьяне, казаки, потомки дворян получат землю, и кто-то сможет работать на ней, а кто-то – сдавать в аренду тем, кто готов работать.

Переход к законным частнособственническим отношениям на земле, мне кажется, единственный способ. Потому что иначе у нас будет воспроизводиться только в ухудшенном виде колхозное землевладение – с остатками спившегося народа, который уже сам работать не будет, а будет приглашать иностранных рабочих, и в итоге мы окончательно потеряем русское крестьянство.
01.03.2011, 19:24
Борис Бим-Бад

1 Марта. Гибель царя-освободителя

1 Марта


01.03.2011

Борис Парамонов

Ровно один месяц – с 1 февраля по 1 марта 1881 года – отделяет смерть Достоевского от гибели царя Освободителя Александра Второго. Ставить в ряд два этих события следует не только в силу их почти одновременности и нынешней круглой даты обоих. Тут была иная, и зловещая, связь. Погоня народовольцев за царем шла с 1879 года, и нам известно, что после одного из неудавшихся покушений говорил Достоевский Суворину (а тот записал в свой дневник): "Если б вы случайно услышали разговор о готовящемся покушении на царя, сообщили бы о том в полицию?" "Нет", - ответил Суворин. "И я бы не сообщил", - сказал Достоевский. И собеседники согласились, что это и есть самое ужасное: люди всячески благонамеренные, оба сотрудничающие в правой печати, не чувствовали себя накрепко связанными с властью, были духовно и психологически отчуждены от нее. Власть была чужой не только горячим безответственным юношам-революционерам, и не только образованной либеральной интеллигенции, но и вполне консервативным людям, если те сохраняли здравый смысл и твердую память.

В постсоветские десятилетия стало обычным осуждать террористов 1 марта, когда, как стало со временем известно, был уже готов проект русской конституции, подготовленный тогдашним Горбачевым – Лорис-Меликовым. Его "бархатная" диктатура" или по-другому "диктатура сердца" была тогдашней "перестройкой" ("гласность" существовала уже со времени реформы печати в 1862 году). Понятно, что из русских царей именно Александр Второй Освободитель меньше всех заслуживал бомбы террористов. Реформы велись, причем громадные, начиная с освобождения крестьян. Трагический исход этого либерального царствования дает урок: начиная реформы, нельзя останавливаться, играть назад. Власть, взявшая в свои руки дело преображения страны, не должна опускать руки, идти до конца – иначе дело реформ попадет в другие руки, приспособленные гораздо лучше к бомбометанию, чем к государственной работе.

Именно об этом событии вспоминается сегодня в связи с волной арабских революций. Эти события апеллируют не столько к российским массам – выходите, мол, на улицу, - а именно к власти. В день 130-летия 1 Марта нужно думать не о майданах, не о киргизах и не о Мубараке с Кадафи, а о судьбе Александра Второго. Русская история богата собственными революционными событиями и собственными уроками. И самый горький урок этой истории – отчуждение общества от власти, как это было в марте 1881 года зафиксировано в разговоре Достоевского с Сувориным. Если власть не идет навстречу просвещенному обществу, судьба ее решится именно на улицах.

Нынешние российские властители – очень богатые люди, но у них самих нет рыночной ценности, никто не даст за них трех копеек. И от них уже начинают сторониться их собственные телевизионные Суворины.

Новое исследование, посвященное Николаю Первому



Яков Гордин

20.01.2011

Татьяна Вольтская
Марина Тимашева: Известный петербургский историк Яков Гордин заканчивает новую книгу: исследование, посвященное жизни императора Николая I. С автором книги беседует Татьяна Вольтская.

Татьяна Вольтская: Яков Аркадьевич, вы так много занимались декабристами, что ваше обращение к фигуре Николая Первого кажется естественным. Каким предстанет ваш Николай?

Яков Гордин: Помните, наверное, ''Пушкин в жизни'' Вересаева? Это такой подбор документов, воспоминаний, писем, который должен дать общую картину личности, прежде всего. Я только, в отличие от такого вересаевского типа, еще и комментирую эти тексты. Я и сам многое для себя узнаю, потому что я специально именно Николаем, как личностью, не занимался. Но, оказываясь за границей (он довольно много ездил в Европу), он становился совершенно другим человеком и обаял, можно сказать, и Англию, и Австрию, и Германию.

Татьяна Вольтская: Может быть, у наших правителей всегда два лица - на Запад и на Восток?

Яков Гордин: Тут разные причины, потому что ему не нужно было заискивать перед Западом. Он считал себя неколебимым, как Россия. Но, кроме того, там с него сваливалось это бремя императорского долга, которое он здесь ощущал каждую минуту, там он становился человеком. И очень любопытные есть письма королевы Виктории о нем (которая, в общем-то, поняла, что он не такой подарок, как кажется), но, тем не менее, они очень трогательно прощались, там целовались и так далее, когда он был в Англии в 44-м году. А когда он Великим князем был в Англии в 16-м году, так он просто влюбил в себя всех английских дам. Некие леди пишут, что он - красивейший мужчина в Европе, божественное создание. При всем моем отсутствии симпатии к Николаю, фигура достаточно драматическая.

Татьяна Вольтская:
А в чем драматичность?

Яков Гордин:
Он, будучи человеком безусловно не глупым, принял на себя стопроцентное бремя ответственности, он был человеком долга, все об этом пишут, кто его знал - и враги, и друзья . С какого-то момента он стал понимать, что все это уходит у него из под рук. Есть же его известная фраза, что ''Россией управляю вовсе не я, а столоначальники''. А конец вообще был крайне печальный: он все -таки, если не отравился, что маловероятно, то, в общем, сознательно убил себя. Он, будучи уже сильно простуженным, отправился, вопреки мольбам семьи и врача, на очередной смотр в мороз в мундире. Воспаление легких, он отказывался принимать лекарства и умер. Но это было уже решающее поражение в Крымской войне, он был в депрессии, там слезы, и так далее. Так что он понимал, что здание, которое он с таким трудом создавал (а он был очень человек трудолюбивый, он вставал рано утром, работал целыми днями), все это идет прахом, подвига не получилось.

Татьяна Вольтская: Ужасно смотреть на это с высоты, с расстояния времени, и, кажется, так ясно: вот то бы сделать, то бы сделать...

Яков Гордин: Кончено. И вот в 44-м году королева Виктория в письме королю Леопольду, бельгийскому своему дяде, писала, что он - человек несчастливый.

Татьяна Вольтская: А как вы думаете, может быть, вообще роковая страна? Вот, видите, реформы хотел делать, а как-то обстоятельства сошлись, что все на дно утонуло.

Яков Гордин: Да, обстоятельства действительно не благоприятствовали. Но, с другой стороны, вольно же было брать на себя ответственность за всю Европу, послать 100 тысячную армию подавлять Венгрию, чтобы помочь своему другу австрийскому императору. А австрийский император благополучно предал его накануне Крымской войны, подвинул свои войска к границам России, что не давало возможность достаточные силы отправить в Крым, потому что нужно было держать войска на западной границе. В общем, Николая не поддержал никто, он считал, что они друзья навек с прусским королем, а прусский король его не поддержал вот в этой ситуации. Австрия вообще угрожала войной, хотя, казалось бы, только что он их спас от распада империи. Слишком много на себя взял - на себя и на страну. Кончилось царствование не только военным поражением, но и чудовищным финансовым разорением - гигантский внешний долг. Александр Второй получил разоренную страну.

Татьяна Вольтская: В управлении Россией всегда было как-то так.

Яков Гордин: Тяжелая для управления страна — большая, разнообразная, сложная. И, кроме того, вот мессианская идея русских императоров, которые считали, что они должны играть такую глобальную игру, вместо того, чтобы сосредоточиться на внутренних делах, это не помогало.

Татьяна Вольтская: Как потом и советским.

Яков Гордин: Естественно. Так советское государство в значительной степени повторило модель, причем даже модель до великих реформ, фактически петровскую модель. Потому что сталинская модель это была такая контрреволюция по отношению к великим реформам Александра Второго. Если тот отменил крепостное право, то Сталин его ввел, если тот отменил жестокую цензуру, то Сталин ее ввел. Вернулись действительно к петровской модели, к военно-бюрократическому государству, которое высасывало из страны все соки.

Татьяна Вольтская: Вот вы сейчас сидите в это время и пишете исторические книжки. И какое ощущение? Закольцовывается что-то? И, вообще, место историка?

Яков Гордин: У меня есть такая простая мысль, что исторический процесс - не расчленяем и един. Прошлое и настоящее это довольно условные категории. Никогда в одночасье не кончаются эпохи, они длятся. У меня нет ощущения, что я занимаюсь прошлым, я все время чувствую связь своей собственной судьбы с судьбой людей, о которых я пишу и которыми я занимаюсь. И, надо сказать, что это часто не очень весело.
16.01.2011, 19:13
Борис Бим-Бад

Совершенно секретные убийства


15 загадочных смертей
12.01.2011

Александра Вагнер

Пражское издательство "Вышеград" опубликовало книгу "Совершенно секретные убийства". В нее вошли рассказы о преступлениях, за совершение которых в социалистической Чехословакии никто не был наказан.

Чехословацкие архивы были рассекречены 20 лет назад. Тогда появилась возможность ознакомиться с делами, заведенными коммунистической службой безопасности на ведущих диссидентов, ученых, священников. Одновременно с этим созданный в 90-х чешский Институт документации и расследования преступлений коммунизма начал изучать и дела простых граждан. В архивах обнаружили 41 дело, закрытое в связи с самоубийством или по причине невозможности выяснить обстоятельства гибели. В некоторых случаях улики указывали на насильственную смерть, но виновных так и не нашли. 15 таких случаев, произошедших при запутанных, даже загадочных обстоятельствах, легли в основу документального цикла, показанного по чешскому телевидению. Затем вышла книга. Я беседую с ее автором, Шаркой Гораковой-Маикснеровой.

Это истории людей, погибших в годы тоталитаризма. Ни одно из заведенных по факту их смерти дел до сих пор не закрыто, а считается отсроченным. В большинстве случаев, чтобы отыскать виновных, нужны новые доказательства. Их и пытается сейчас найти Институт документации и расследования преступлений коммунизма, выступивший инициатором подготовки телевизионного документального цикла и книги. Институт - это орган полиции, поэтому его сотрудники имеют право проводить новое следствие. Гипотезы, на основании которых прошлый режим закрыл эти дела, в наше время не годятся. Мы поставили перед собой цель, во-первых, рассказать людям о том, что происходило в то время, а также найти свидетелей тех трагических событий. Для нового расследования нужны очевидцы.

- В книге собраны 15 историй. Какая из них вам запомнилась больше всего?

- Каждая из этих смертей оставила во мне глубокий след, но одна из них поразила меня сильнее. Это случай Павла Шванды - студента, который в 80-х чудом получил визу в Италию, чтобы навестить своего двоюродного дядю, католического священника. Чехословацкая госбезопасность думала, что из этой поездки Шванда привезет какие-нибудь документы, поскольку там он посетил радио "Ватикан", где, возможно, рассказал о процессе, который в те годы проходил в Чехословакии: члены типографии "Логос" тогда были упрятаны за решетку из-за публикации религиозных текстов. По возвращении из Италии Шванду арестовали и с большей долей вероятности сбросили во время следствия в пропасть Мацоха, одну из самых глубоких в Моравии. Дело было закрыто как самоубийство, однако есть все основания считать, что это было убийство. Если бы появился свидетель, это можно было бы доказать, но нам сложно поверить, что кто-то из присутствовавших тогда следователей раскается и расскажет, как все произошло. В городе Брно мне удалось встретиться с родственниками погибшего, которые до сих пор не верят, что Павел Шванда покончил с собой. Остался его дневник, из текста которого становится ясно, что о самоубийстве речи и не шло.

- В 50-е годы в Чехословакии арестовывали и насильственно увозили в СССР многих эмигрировавших сюда после революции. Вместе с бывшими российскими гражданами в Советский Союз был вывезен и гражданин Чехословакии, судьбе которого посвящен один из рассказов написанной вами книги.

- Случай полковника чехословацкой армии Богуслава Борецкого. Он был арестован и отправлен в Советский Союз в июне 1949 года за то, что в 1918 году, когда чехословацкие легионеры находились в России, по его приказу были казнены пять напавших на его полк большевиков. После Второй мировой войны Борецкий понимал, что его судьба предрешена, так как накануне ареста писал родственникам в Прагу о проводимых чистках в армии. С правовой точки зрения его арест был незаконным, так как полковника передали советским органам на территории Чехословакии, отвезли в СССР и там судили - судили на территории иностранного государства. Наказание - 25 лет принудительных работ в одном из лагерей ГУЛАГа в Восточной Сибири. Свидетели его смерти говорят, что Борецкий был раздавлен между двумя вагонами. Его жена узнала об этом только в начале 90-х годов, когда были рассекречены архивы.

- Когда вы собирали информацию к этому случаю, вы обращались и к российским архивам?

- Россия отказывается предоставлять из архивов даже документы без грифа "секретно". Вся опубликованная в книге информация, и по делу Богуслава Борецкого, основана исключительно на наших документах. К сожалению, советские архивы для нас до сих пор закрыты.
Подвиг "ВАРЯГА"

11.11.2010

Андрей Шарый

Во время визита Дмитрия Медведева в Южную Корею власти города Ичхона передали России военно-морской флаг – гюйс - крейсера "Варяг". Битва у корейской бухты Чемульпо в январе 1904 года, участником которой был крейсер, открыла проигранную Россией войну, а подвиг русских моряков, вступивших в неравный бой, стал одним из самых ярких героических мифов отечественной военной истории.

После войны японские власти в Сеуле создали музей памяти "Варяга", который еще около двадцати лет выходил в море под японским флагом. Собеседник Радио Свобода – доктор исторических наук, профессор МГИМО, редактор двухтомного труда "История России. XX век" Андрей Зубов:

- Русские заведомо пошли на сражение, в котором не могли выиграть, но вопрос воинской чести был выше вопроса спасения жизней. Это вызвало подъем в России ( и не только в ней), во многом воодушевило русское общество. Акция, которую предпринял командир корабля "Варяг", капитан первого ранга Всеволод Руднев, безусловно, имела смысл.

- Народная песенная мифология утверждает, что моряки крейсера "Варяг" погибли. "Пощады никто не желает", как известно. Однако участников этого сражения награждали уже при советской власти чуть ли к 50-летию этой битвы.

- Погибли, слава тебе, Господи, немногие. Крейсер же утонул на мелководье, это же была бухта. Он утонул так, что даже палуба не была покрыта водой, совсем недалеко от берега, и вся команда благополучно вернулась на шлюпках даже вместе с убитыми.

- У вас есть ответ на вопрос о том, почему в российской и советской военной истории именно подвиг крейсера "Варяг" получил такое значение? Надо отдать должное мужеству командира и матросов, однако они герои проигранного сражения, проигранной войны.

- Это верно. Но очень часто участники проигранных сражений, когда они действительно сражаются не на жизнь, а на смерть, становятся национальными героями даже в большей степени. Скажем, герои Брестской крепости - все они были или убиты, или взяты в плен, но оборона Брестской крепости - одна из самых славных страниц в военной истории. Вообще, в человеческой истории намного большее значение имеет не смена геополитических реалий, а личное поведение человека: мужественное, самоотверженное, преданное отечеству или корыстное.
footer logo © Образ–Центр, 2019. 12+