Личный кабинет
Дневники

18.04.2011, 16:37
Борис Бим-Бад

На той далекой, на гражданской

На той далекой, на гражданской



18.04.2011

Владимир Абаринов

В одном из блогов попалось такое мнение: если бы войну выиграла Конфедерация южных штатов, ее началом считалось бы не нападение южан на форт Самтер в апреле 1861 года, а захват северянами арсенала в Харперс-Ферри в октябре 1859.

Возможно. Но в гражданской войне не бывает победителя. От того, "кто первый начал", сумма не меняется.

И нет в ней ни правых, ни виноватых. Когда потомки конфедератов говорят: "война была не из-за рабства, а за право на отделение", это разговор о поводе к войне, а не о ее причинах. А отделиться-то южные штаты почему захотели?

Многие американские историки-афроамериканцы считают, что победа североамериканских колоний в Войне за независимость задержала освобождение рабов по меньшей мере на поколение. Ведь Англия еще в 1807 году запретила работорговлю, и не просто запретила, а направила на борьбу с ней свой самый могучий в мире военный флот.

Но дело в том, что работорговля была бы запрещена и независимой Америкой. Рабский труд перестал быть рентабельным после того, как английская текстильная промышленность отказалась от импорта американского индиго – главной сельскохозяйственной культуры южных штатов того времени. Экономика этих штатов пришла в упадок, цены на рабов стремительно падали. Общественное мнение явно склонялось к отказу от рабства. Выходом мог бы стать переход на возделывание хлопка, но сорт коротковолокнистого хлопчатника, пригодного для выращивания на американском Юге, был труден в обработке: его клейкие семена с трудом отделялись от волокон.

Технологическую революцию совершил изобретатель Эли Уитни – он придумал коттон-джин, хитроумную хлопкоочистительную машину. И рабский труд снова стал высокорентабельным. А потом американцы украли секреты у английских текстильщиков, и у Америки появилась собственная текстильная промышленность. Наступил экономический расцвет уже не только Юга, но и Новой Англии. К 1830 году доля США в мировом производстве хлопка составила половину, еще через 20 лет – 70 процентов. Когда с началом Гражданской войны Линкольн блокировал морские порты Юга, и в Англии начался "хлопковый голод", английский бизнес тайно поддерживал южан.

Так что не стоит идеализировать позицию аболиционистов. От плодов рабства вкусил и Север. Запрещая у себя рабство, многие северяне попросту продавали своих рабов на Юг – как мисс Уотсон из "Приключений Гекльберри Финна", собиравшаяся продать негра Джима в Луизиану: "Ей бы не хотелось, но только за меня дают восемьсот долларов, а против такой кучи денег где же устоять!" Действие романа происходит примерно за 40 лет до Гражданской войны. В предвоенном 1860 году пригодный для работы на плантации раб-мужчина стоил уже две тысячи. По нынешнему курсу это почти 50 тысяч долларов.

Освобождая рабов, американцы ожидали, что они вернутся в Африку и всячески содействовали им в этом. За полвека вернулось 13 тысяч человек. Остальные потребовали равных прав. Тогда появилась казавшаяся верхом справедливости концепция сегрегации – "раздельные, но равные", просуществовавшая до начала 60-х годов прошлого века.

В 1858 году Линкольн избирался в Сенат. На съезде республиканцев Иллинойса он произнес знаменитую речь, которая вошла в анналы под заголовком "Дом разделенный". Ее ключевая фраза – цитата из Евангелия от Матфея: "Дом, разделившийся сам в себе, не устоит" (Мф., 12:25). "Наше государство, - сказал Линкольн, - не сможет постоянно быть наполовину рабовладельческим, наполовину свободным. Я не жду того, что Союз будет распущен, и не жду того, что дом падёт, но чего я действительно жду так это того, что дом прекратит быть разделённым. Он станет либо единым, либо совсем другим".

Дом стал другим, но остался разделенным. Начинается очередная избирательная кампания, и мы снова видим карту "синих" и "красных" штатов, а штаты, где возможна победа и демократа, и республиканца, называются фронтовыми. Именно они решают, кто будет очередным президентом.
14.04.2011, 00:50
Борис Бим-Бад

Отмена рабства в США: 150 лет

США. 150 лет после Гражданской войны



Авраам Линкольн для американцев - президент, объединивший страну

13.04.2011 21:12

Аллан Давыдов

13 апреля, исполняется 150 лет со дня битвы за Форт Самтер, которую историки считают первым сражением гражданской войны 1861-65 годов в Соединенных Штатах.

Победа Авраама Линкольна на очередных президентских выборах в ноябре 1860 года усилила опасения самых влиятельных политиков южных штатов в том, что новый президент-республиканец будет добиваться полной отмены рабства на территории страны. В декабре Южная Каролина объявила, что отделяется от Соединенных Штатов. К февралю 1861 года с такими же заявлениями выступили еше шесть штатов. Все они приняли временную конституцию Конфедерации Штатов Америки с временной столицей в Монтгомери, штата Алабама.

Конфедераты заняли все четыре федеральных форта, за исключением форта Самтер. Уходящий президент Бьюкенен ограничился протестом. Однако губернаторы ряда северных штатов приступили к закупке оружия и тренировке ополченцев. Приняв президентскую присягу в марте, Линкольн пообещал не отменять рабство там, где оно существовало, но предупредил, что применит силу для защиты федеральной собственности. Конфедераты, предложили продать им эту собственность и заключить мир с США, но Линкольн, считая правительство Конфедерации нелегитимным, отказался от переговоров.

Власти Южной Каролины прекратили поставлять продовольствие федеральному гарнизону в форте Моултри в северной части бухты, прилегающей к городу Чарльстону. Тогда командующий гарнизоном майор Роберт Андерсон тайно переправил всех своих людей в стратегически более выгодно расположенный форт Самтер, который находился на острове посреди бухты. Посланный президентом к этому форту пассажирский пароход с продовольствием и подкреплением развернулся и уплыл после того как был обстрелян артогнем южан. Командующий войсками Южной Каролины генерал Пьер Борегар, по иронии судьбы бывший ученик Андерсона в военной академии Вест-Пойнт, потребовал от того эвакуировать форт Самтер, но получил отказ. Утром 12 апреля Борегар начал артобстрел форта с трех сторон. Подчиненные Андерсона открыли ответный огонь, но силы были неравными. Позже Андерсон запишет в отчете: "Защищал форт Самтер 34 часа, пока казармы не были полностью сожжены, главные ворота разрушены огнем, стены тыльной казармы серьезно повреждены, пороховой погреб окружен пламенем. Осталось четыре бочонка и три заряда пороха. Кроме свинины, кончилось все продовольствие. Я принял условия генерала Борегара, такие же, что он предлагал до начала боевых действий".

Борегар разрешил 83 защитникам форта Самтер оставить форт и забрать с собой все вооружение и личное имущество. В полдень 14 апреля гарнизон форта во главе с Андесоном под бой барабанов покинул полуразрушенную крепость. По приказу бесстрашного майора был дан салют национальному флагу США, во время которого взорвалось одно из орудий и погиб стоявший рядом артиллерист Дэниел Хоу. Он стал первой жертвой гражданской войны в США.

Первую победу южан Чарльстон отметил торжественным звоном колоколов. Северяне и южане стали готовиться к дальнейшим столкновениям.

14 апреля 1865 года Роберт Андерсон – уже в звании генерала - вернулся в форт Самтер и поднял над ним тот же самый флаг Соединенных Штатов. Но между этими событиями пролегают четыре года братоубийственной войны, которая унесла жизни 620 тысяч американцев.
13.04.2011, 14:26
Борис Бим-Бад

Великая душа победителя Ганди

Жизнь Ганди: практика мирных революций


11.04.2011 23:00

Марина Ефимова

Александр Генис: Бурные события в арабском мире возбудили острый интерес к опыту мирных революций, великим практиком которых был Махатма Ганди. Его новую биографию представит слушателям ведущая ''Книжного обозрения'' ''Американского часа'' Марина Ефимова.

Joseph Lelyveld. ''Great Soul. Mahatma Gandhi and His Struggle with India''
Джозеф Лэливелд. ''Великая душа. Махатма Ганди и его борьба с Индией''

Марина Ефимова: Несколько лет назад английский писатель Патрик Фрэнч посетил ''Сабар-мати ашрам'' – религиозную обитель, в Индии, из которой в 1930 году Махатма Ганди начал свой знаменитый Соляной марш к морю. Несмотря на высокий духовный настрой, англичанин не сумел смириться с чудовищной грязью в уборных обители и обратился к администратору общины с жалобой. Тот ответил, что ничем не может помочь, так как их уборщица работает всего один час в день. Когда писатель напомнил администратору завет Ганди, по которому люди должны сами убирать за собой, преданный последователь Махатмы сказал:

''Мы всей общиной чистим уборные в день рождения Ганди. Этим символическим актом мы хотим показать учителю, что чтим его завет''.

Марина Ефимова: ''В современной Индии, - пишет Лэливелд, - заветы Ганди одни забыты, другие переиначены, а третьи настолько игнорируются, что и сейчас остаются столь же злободневными, как и во времена Ганди''. А писатель-индиец Хари Кунзу в рецензии на книгу признается:


Махатма Ганди и Генрих Калленбах

''Мало кто из знаменитых индийцев так безнадежно далек от современной Индии, как Великая душа - Махатма Ганди, некогда возглавивший борьбу за независимость. Дорогой сердцу Ганди деревенский бедняк только на короткие моменты попадает в поле зрения страны, сосредоточенной на компьютерных антрепренерах и кинозвездах. В бурно растущих городах воинствующий национализм и сверкающий консьюмеризм вытеснили идеи Ганди о служении, самоотречении, аскетизме и духовном подъеме''.

Марина Ефимова: Не только большинство американцев, но и средний класс Индии представляет себе Махатму Ганди по портрету, созданному актером Беном Кингсли в фильме ''Ганди''. И хотя актер заслуженно удостоен премии ''Оскара'', фильм, судя по документам, приведенным Лэливелдом, не дает даже слабого намёка на ошеломляющую сложность личности реального Ганди. Из книги ''Великая душа'' встает могучая и противоречивая фигура – честного пилигрима и лукавого политика; страстного проповедника идеи безбрачия и человека, не чуждого поэтического эротизма; аскета и популиста, умевшего завоевать обожание толпы; отрешенного философа и бесстрашного героя, применившего на практике, в массовом масштабе идею ''сатьяграха'' - ненасильственного сопротивления социальному режиму.
Лэливелд впервые так подробно описывает жизнь Ганди в Южной Африке в 90-х годах 19-го века. Ганди прибыл туда 23-летним юристом (чьи интересы сводились к религии и диетологии) и называл себя в шутку ''Агентом Эзотерического Христианского Союза и Лондонского Вегетарианского общества''.

''Но Южная Африка сразу бросила ему вызов, продемонстрировав разницу между положением людей с белой кожей и с коричневой – такой, как у него. Поначалу он был оскорблен тем, что дискриминационные законы и обычаи страны поставили на одну доску образованных, богатых индийцев вроде него и нищих иммигрантов: шахтеров, батраков и кули. Только после 20-ти лет борьбы за равенство между белыми и индийцами он постепенно дошел до идеи равенства между самими индийцами – сначала между кастами и религиозными группами, потом между богатыми и бедными''.

Марина Ефимова: Там же, в Южной Африке, Ганди пережил первые поражения и усвоил первые уроки. Однажды сторонники избили его за слишком быстрый, по их мнению, компромисс с правительством. Но в конце концов он научился не только искусству обращения с массами, но и искусству приводить их в движение: и индусов, и мусульман, и средний класс, и низший.
После возвращения в Индию в 1915 году Ганди сформулировал четыре принципа борьбы за независимость и самоуправление Индии: единение индусов и мусульман; исключение; трансформация 650 000 индийских деревень путем внедрения ремёсел и отмена касты неприкасаемых. Джозеф Лэливелд подробно описывает борьбу Ганди – борьбу самоотверженную, благородную, но обреченную на провал:

Диктор: ''Ганди представлял себе свободу Индии как духовные достижения миллионов индивидуумов, как результат мирной революции, в которой падение иностранного владычества будет лишь побочным продуктом борьбы за самосознание и экономическое равенство. Но реальным результатом этой борьбы оказался один побочный продукт – конец иностранного владычества. Оно кончилось, а раздоры и неравенство среди индусов только усилились''.

Марина Ефимова: На своем пути Ганди нажил сотни врагов: ортодоксальные индусы осуждали его за симпатии к мусульманам. Мусульмане-фундаменталисты подозревали, что его призывы к религиозной терпимости – часть заговора индусов. Британцы считали его шарлатаном, радикалы – реакционером, а главным его антагонистом был лидер неприкасаемых – агрессивный Бхимрао Амбедкар, считавший, что для Ганди проблема неприкасаемых - лишь вставной номер в его всенациональном шоу. И сейчас там, где собираются ''далиты'' (неприкасаемые), чаще увидишь раскрашенные статуи Амбедкара в ярко-синем костюме и красном галстуке, чем статуи полуголого аскета Ганди.
Тем не менее, в национальном сознании индусов Ганди остается человеком с нимбом над головой. Видимо, именно поэтому книгу ''Великая душа'', написанную американским журналистом со здоровой порцией скепсиса, уже запретили в одной провинции Индии, и не исключено, что запретят в остальных. Причина – слишком детальное описание того периода в жизни Ганди, когда он ушел от семьи и жил вместе с молодым немецким евреем архитектором Генрихом Калленбахом. В книгу включены письма Ганди к Калленбаху, о которых Лэливелд пишет:

"В эпоху, когда концепция платонической любви не внушает доверия, письма Ганди могут быть истолкованы слишком прямолинейно. Между тем, моя книга - не об интимной жизни Ганди, а о его борьбе за социальные реформы''.

Марина Ефимова: И не только социальные, но и реформы в сознании. И вот тут Ганди суждено было увидеть, по словам Лэливелда, ''пределы своих возможностей''.

''Настоящая трагедия Ганди - не его преждевременная смерть, и не то, что именно самые благородные свойства его души возбудили ненависть в сердце его убийцы. Трагично то, что жизнь заставила Ганди, как короля Лира, увидеть тщетность своих усилий по переделке мира''.

Марина Ефимова: Снова и снова Ганди писал:

''Сегодня мы должны забыть, индусы мы, сикхи или парсы. Не имеет значения, каким именем мы называем Бога в своих домах''.

Марина Ефимова: Но эта реформа оказалась неосуществимой ни на рубеже 20-го века (когда Ганди пытался объединить религиозные группы в Южной Африке), ни в 1947 году в Индии (когда после ухода англичан разгорелась религиозная вражда, ради прекращения которой Ганди столько раз рисковал жизнью) и остается неосуществимой сейчас – ни в Индии, ни во многих других странах мира.
''И всё же, - пишет Лэливелд, - фигура Ганди остается величественной и уникальной. Как никто из современных ему лидеров, он сделал долю своего народа своей личной долей. И какими бы сомнениями он ни терзался, он всю жизнь бесстрашно следовал за своей мечтой – за мечтой об Индии''.
04.04.2011, 15:21
Борис Бим-Бад

Город богов

«Теотиуакан: город богов». Выставка в Барселоне




Города, исчезнувшие несвоевременно - Помпеи, Троя, Мачу Пичу вызывают особый интерес археологов и ученых со всего мира. Сохранившиеся знания привлекают внимание исследователей, давая шанс понять историю, жизнь города и возможную причину разрушения. В список таких древних городов входит мексиканский город Теотиуакан.

Обширная экспозиция археологических остатков под названием «Теотиуакан: город богов» представлена в музее Барселоны «CaixaForum» и пробудет здесь до 19 июня. Выставка из 400 предметов отправилась в путешествие из Мексики два года назад, и после Рима, Берлина и Цюриха прибыла в Барселону, чтобы чуть-чуть приблизить зрителей к некоторым моментам жизни мифической цивилизации.

Теотиуакан — заброшенный город, находится в 50 километрах от города Мехико. Исследователи считают, что в V веке н.э. площадь этого древнего города составляла 22 кв. км, а население - 125 тысяч человек, то есть больше, чем население Рима в тот же период. Это первый крупный город западного полушария, возраст его - около 2 тысяч лет.
02.04.2011, 18:49
Борис Бим-Бад

Педагоги улучшат историю?

Педагоги улучшат историю



02.04.2011

Тамара Ляленкова

Первый Всероссийский съезд учителей истории и обществознания собрал в Москве более тысячи участников из самых разных регионов. Причиной создания новой ассоциации стал растущий интерес общества к истории и к образованию, а также новые федеральные стандарты старшей школы.

Никогда еще общество, и не только российское, не следило так пристально за вопросами истории, изложенными в учебниках. Дважды Совет Европы обсуждал европейские учебники, в России же до сих пор не смолкает спор о том, следует ли унифицировать школьные учебники по истории, как это было в советские времена, или представить разные трактовки событий. Как к этому относятся сами педагоги, можно было понять на первом всероссийском съезде Ассоциации учителей истории и обществознания, которую возглавил директор Института Всеобщей истории РАН Александр Чубарьян. В интервью Радио Свобода он рассказал:

– Мы создавали ассоциацию, чтобы рассмотреть вопрос о повышении качества исторического образования в средней школе. Это – первое. Второе – создать некую новую площадку для того, чтобы не только власти декретировали, как строить школьное образование, но чтобы было учтено мнение учительства. Есть еще одна проблема, которая очень важна: на европейских совещаниях шла речь о том, каким должен быть учебник истории. Давать только факты или учить ученика мыслить, сопоставлять факты, сравнивать, формировать личность? Большинство высказались за второе, и я также сторонник этого. Поэтому это будет обсуждаться на съезде.

– Вариативность учебников и тех сведений, которые может получать школьник для того, чтобы думать и размышлять, – это же огромный объем работы, а учителя ограничены часами. Учитель, если давать несколько точек зрения на одно и то же событие, просто не сможет уместиться в эти часы.

– Во-первых, школьник может узнать это из учебников. Я давний сторонник того, чтобы сам учитель знал разные точки зрения на то или иное событие. Надо готовить маленькие учебные пособия для учителей, чтобы они знали, какие дискуссии происходят вокруг тех или иных проблем отечественной и мировой истории. Хочу после съезда собрать авторов учебников и договориться о следующем: есть некоторые базовые ценности, по поводу которых желательно выработать какие-то общие подходы. Например, борьба с ксенофобией, расовые и национальные исключительности. Есть понимание того, что история – это не только победы и достижения, не только триумфальные шествия, но и поражения, а иногда и преступления. Я не уверен, что по всем этим пунктам можно будет договориться, но по каким-то базовым – можно.

– А те национальные ценности, которые во всех стандартах нашей новой школы присутствуют, они естественным образом переносятся и на курс истории и обществознания? Это такой достаточно тонкий и сложный момент.

– Конечно. Считаю, что надо реформировать этот предмет – обществознание. Оно должно давать детям знания Конституции страны, политической системы, основы права, основы экономики – и все.

– Как вы относитесь к тому, что история становится разной – история культуры и т. д. История начинает делиться, как ткань, растаскивается на волокна.

– Это общемировая практика – макроистория, микроистория. Вначале все увлеклись микроисторией, то есть историей повседневной жизни, историей частной жизни. Это страшно интересно – голод в истории, преступления в истории, болезни в истории. Но сейчас все пришли к выводу, что одновременно нужна и макроистория. Мы ушли от марксистской идеи закономерностей, но какая-то цельность должна быть. Например, созданы международные ассоциации глобальной истории. Я выступаю за новые стандарты, за то, что история должна и в старшей школе существовать. Этот курс, который назвали "Россия в мире", может быть, но с приставочкой "история", а не в виде каких-то абстрактных мифических образований.

– Получается, что история, так или иначе, все-таки состоит из мифов?

– Это не мифы. История немножко похожа на искусство, потому что требует известного воображения. В истории миллионы фактов, а сам отбор фактов связан с личностью человека. Он доносит окружающему миру свое видение истории. Когда-то один крупный английский историк сказал, что истории столько, сколько историков. Это, конечно, некоторое преувеличение, но что-то в этом есть. А сколько мифологии исторической! Есть еще целый пласт – историческая беллетристика, которая заполняет полки книжных магазинов и лавок миллионными экземплярами. У нас война этому объявлена, а я – за. Может быть, она неправдива, противоречит канонам, но зато возбуждает интерес к истории, – считает Александр Чубарьян.

А участники Первого Всероссийский съезд учителей истории и обществознания разъехались по регионам, чтобы знакомить школьников с достижениями современной исторической науки и изучать историю на местах.
28.03.2011, 13:37
Борис Бим-Бад

Память строгого режима

Память строгого режима



27.03.2011

Тамара Ляленкова

"Память строгого режима", – так называется книга Николая Копосова, в которой автор исследует коллективные представления о прошлом и исторической политики в России 1985-2000 годов. О "мемориальных войнах", культурном патриотизме и сострадательной истории на презентации книги спорили ведущие российские эксперты.


Историки ищут истину в архивах, но как только документы становятся достоянием общественности, их содержание приобретает иную ценность, нередко – политическую. Что такое политика истории и что такое политика памяти? Об этом написал книгу доктор философских наук, директор исследований Хельсинского университета Николай Копосов:

– То, что я занимался и продолжаю заниматься проблемами влияния разных обстоятельств на мышление историка, вовсе не означает, что я безбрежный сторонник исторического субъективизма. Я вовсе не считаю, что исторической объективности не существует. У нас сейчас в России, к сожалению, очень распространен своего рода моральный, а вместе с ним и когнитивный релятивизм, когда из факта, что совершенства нет, делается вывод о том, что нет и различия между степенями зла. И когда есть факты, говорящие о том, что полной, достоверной истины достичь довольно трудно, делается вывод, что и все интерпретации всего, что было, равны между собой. Мода уходит одна, приходит другая, в общем, на самом деле, все релятивно. Но вот не все релятивно. Очень значимы некоторые оттенки в формах вовлечения человека в политику, за кого он, каким образом, против кого он, насколько это затмевает все его остальные прочие соображения – вот эти небольшие оттеночки зачастую приобретают капитальное значение и составляют различия совершенно принципиального характера.

В значительной степени в своей книге я пытался провести нюансированный подход к вовлечению историков в политику. Точно так же, как и нюансированный подход к законодательству по поводу истории – и так далее. Я понимаю, что лучше было бы в идеальном мире, чтобы была чистая наука, чистая объективность, но это нереально. Поэтому лучше, чтобы была чуть более объективная наука, чуть более демократическая политика. Демократия не есть идеальный общественный строй, и форма функционирования истории в демократии тоже не есть форма функционирования чистой, идеальной науки. Но демократия, по известному определению, – наименее плохая из известных нам форм общества и, способов исторической политики, потому что без нее, похоже, в современном мире уже не обойтись. Все, что присуще демократическому обществу, – это не такая же историческая политика, как та, которая присуща не совсем демократическому и не совсем недемократическим обществам. Собственно, поэтому я и посвятил этим проблемам книгу, а не отдельные наблюдения, потому что надо работать систематически над изучением нюансов, и только на основе понимания этих нюансов можно сформулировать какую-то, на мой взгляд, трезвую, разумную историческую политику, достойную демократического общества, к которому мы все, наверное, более или менее стремимся, – рассказал Николай Копосов.

С некоторыми его мыслями, изложенными в книге, не согласен доктор экономических наук Виктор Шейнис:

– Николай Евгеньевич пишет: "Историческая память сегодняшнего общества носит искусственный, манипулятивный характер". Применительно к России, на мой взгляд, это бесспорно. Что с этим делать? С точки зрения автора, задача историка заключается в том, чтобы переключить внимание с политической истории, так сказать, с национального романа, как он определяет определенный пласт исторической литературы, на социальную и культурную историю. Но я думаю, что сюжеты социальной и культурной истории также могут быть использованы в манипулятивных целях – и действительно используются, – считает Виктор Шейнис.

Доктор исторических наук Юрий Афанасьев также отметил, что разделяет далеко не все мысли Николая Копосова, однако достоинства книги отметил и он:

– Главное достоинство в том, что он впервые, с моей точки зрения, столь глубоко и основательно затрагивает важнейшие проблемы исторического знания, исторического сознания, соотношения истории и памяти. Причем делает это не в общетеоретическом разрезе, а исследует это глубоко дифференцировано по отношению к различным регионам мира, – подчеркнул Юрий Афанасьев.

Действительно, российская историческая политика в книге Николая Копосова рассматривается в ее взаимосвязи с политикой других восточноевропейских стран. А один из важных вопросов, который автор пытается решить, – возможность законодательного определения исторической истины – в сегодняшней России актуален как никогда.
27.03.2011, 11:28
Борис Бим-Бад

Роберт ФРОСТ

Еще сегодня день рождения Роберта Фроста. Вот вам четыре стихотворения в чтении автора, одно – в актерском, кое-что о Фросте от Бродского и пара стихов Фроста в моем давнишнем по случаю переводе (одно из них – как раз то, что читает актер).

Ренатус

[attachment=28151:robert_f...творения.mp3] [attachment=28152:Фрост___...я_у_леса.mp3] [attachment=28153:Бродский...Волковым.doc] [attachment=28154:два_стихотворения.doc] [attachment=28155:Из_Интер...олкоттом.doc]
25.03.2011, 13:29
Борис Бим-Бад

ГУЛАГ


Русский урок
25.03.2011 08:23

Игорь Померанцев

Несколько лет назад телеканал Би-би-си – 2 показал документальный телеэпос "ГУЛАГ". На Би-би-си реклам не бывает. Три часа кряду миллионы англичан вглядывались в историю чужой страны.

О ГУЛАГе британские документалисты сделали много картин. Очень много. Помню фильм о Колыме. Кто в Англии назвал её "русским Освенцимом", перепутав хронологию. Помню фильмы об уничтожении петербуржцев-ленинградцев, о железной дороге смерти Салехард-Игарка, увязшей вместе с десятками тысяч заключённых в мёрзлый грунт. Ещё была лента о Большом Терроре с участием историка Роберта Конквеста, и лента о гонимых советских жёнах британских военных лётчиков. До сих пор помню последние кадры фильма о голоде на Кубани. Старый казак, обжигая пальцы, достаёт из кармана картошку, дует на неё, медленно жуёт беззубыми дёснами. Его спрашивают: "Кто же виноват в голоде?". Он дожёвывает и говорит: "Да никто. Голод виноват".

Пётр Чаадаев когда-то с горечью восклицал: "Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в род человеческий, а существуем лишь для того, чтобы преподать урок миру". Про весь мир судить не берусь. Двоечников и второгодников с автоматами и дубинками в мире хватает. Немцы усвоили свой собственный урок. Японцы тоже. Англичане усвоили русский урок. А что же русские?

В пятничном выпуске "Поверх барьеров" вы сможете услышать "Колымские истории" – воспоминания бывшего политзаключённого Павла Калинковича Галицкого.

"Колымские истории"
25.03.2011, 13:17
Борис Бим-Бад

90-летие Кронштадтского восстания

К 90-летию Кронштадтского восстания: заслуживает ли народ ту власть, которую имеет


Михаил Кураев

15.03.2011

Виктор Резунков: Сегодня у нас в Петербургской студии в гостях – писатель Михаил Кураев.

Михаил Николаевич, сразу хочу вас поздравить с литературной премией имени Льва Толстого! Я знаю, как вы неровно, мягко говоря, дышите в отношении Толстого. По-моему, это ваш самый любимый писатель.

Михаил Кураев: Я думаю, что не только мой. Отечество может гордиться, и не только наше Отечество, что таких рождает сынов. Но Толстой – это, конечно, Толстой.

Виктор Резунков: А за что вам вручили премию?

Михаил Кураев: Эта номинация называется (звучит нескромно) «Современная классика». Но это относится не к моей персоне, а к сочинению, за которое была эта премия присуждена. А сочинение называлось «Капитан Дикштейн».

Виктор Резунков: Михаил Николаевич, в эти мартовские дни в России не вспоминается, нигде не отмечается круглая дата: 90 лет назад, в марте 1921 года, вспыхнул антибольшевистский мятеж моряков в Кронштадте. Может быть, с натяжкой лучше этот мятеж назвать не антибольшевистским, а антипартийным. И я объясню разницу – они не только против коммунистов выступали, а они выступили против партии вообще. И я прочитаю маленькую выдержку из их обращения. Газета называлась «Известия Временного Революционного Комитета матросов, красноармейцев и рабочих города Кронштадта», за 15 марта 1921 года. Там сообщалось следующее: «Кронштадт идет под лозунгом - «Власть Советам, а не партиям!». На горьком опыте трехлетнего властвования коммунистов мы убедились, к чему приводит партийная диктатура. Немедленно на сцену выползает ряд партийных генералов, уверенных в своей непогрешимости и не брезгующих никакими средствами для проведения в жизнь своей программы, как бы она ни расходилась с интересами трудовых масс. За этими генералами неизбежно тащится свора примыкающих прихвостней, не имеющих ничего общего не только с народом, но и с самой партией. Создается класс паразитов, живущих за счет масс, озабоченный собственным благополучием, или тех, кто обеспечивает ему обеспеченную жизнь». По-моему, очень актуально.

Михаил Кураев: Да вы революционер!

Виктор Резунков: Я просто прочитал выдержку из газеты мятежников.

Михаил Кураев: Если только убрать отсюда совершенно несовременное – трудящиеся... Это уже все забыто, это анахронизмы. А все остальное – вполне.

Виктор Резунков: Сегодня мы будем говорить не только о тех трагических событиях 90-летней давности – великолепно описанных вами, Михаил Николаевич, в вашей повести «Капитан Дикштейн», - но и о том, почему история России развивается так, как она развивается, почему так грустно и беспросветно выглядит новейшая история страны, и правы ли те политики, которые говорят, имея в виду Россию, что «этот народ заслуживает ту власть, которую имеет».

Михаил Николаевич, а почему именно Кронштадтский мятеж привлек ваше внимание и был положен в основу повести «Капитан Дикштейн»?

Михаил Кураев: Потому что этот мятеж имеет отношение не только к Отечеству нашему многострадальному, но и к нашей семье. Муж старшей маминой сестры – это и есть Дикштейн.

Виктор Резунков: Со всеми особенностями его биографии?

Михаил Кураев: Да. Его реальная фамилия Горнштейн. Но поскольку были живы родственники, нужно было все-таки завуалировать немножко. Да и звучит хорошо – Дикштейн. Я предполагал написать рассказ небольшой о человеке, которому пришлось жить в силу обстоятельств под чужим именем, и как это имя формировало этого человека. Это почти далекая от политики вещь. Но вынуть сегодняшнего, современного человека из исторического контекста – это означает заняться какой-то исключительно лабораторной работой. А здесь мне хотелось все-таки эту биографию представить в полноте. И я боялся, когда писал, что Кронштадтский мятеж, поскольку это событие чрезвычайно значительное...

Виктор Резунков: А можно назвать его знаковым событием?

Михаил Кураев: В известном смысле, конечно, это и знак тоже. Тем более что о Кронштадтском мятеже литературы практически не было, беллетристики вообще не было, мемуарной тоже немного. И я боялся, что заслонит мятеж моего героя, а мне все-таки важен был человек. А дядька был никаким не капитаном, это его прозвище, он был кочегаром всего-навсего.

Виктор Резунков: И тоже чубатый?

Михаил Кураев: Я его назвал чубатым. Я его в 21-ом году, естественно, видеть не мог, я видел его уже после войны, когда он прической напоминал биллиардный шар. Ну, сохранились фотографии, естественно, где он был весьма и весьма импозантен. И с мандолиной, так что мне ничего не пришлось придумывать.

И мне было очень важно самому, прежде всего, пересказав себе эту историю, понять, что же происходит с человеком на жерновах исторической мельницы, одной песчинке. Может ли человек выстоять и сохранить человеческое достоинство, человеческое лицо или же будет происходить то, что мы сейчас наблюдаем с прискорбием, поскольку очень стимулируется именно отказ от человеческого лица. И я себе даже положил, что мятеж будет – не больше трети, треть – Гатчина. Кстати, откуда я только что приехал с Фестиваля литературы и кино. Это место тоже для нашей семьи и для меня важное и дорогое. И треть – это будет последний день жизни этого человека. Даже моя тень в этой повести мелькнула, потому что племянник, к обеду с которым герой покупает пиво бутылочное, он приезжает в суд. А в суд приехал я. Вот художник Брюллов на картине «Последний день Помпеи» себя нарисовал. Я на это не осмелился, а вот тень свою представил.

Виктор Резунков: Михаил Николаевич, но ведь ни для кого не секрет, что наибольший интерес, кроме художественных особенностей вашей повести, вызвало документальное повествование. Ведь документы были очень долго засекречены, по-моему, они только с начала «перестройки» стали рассекречиваться. А когда вы готовили описание мятежа, с чем вы столкнулись? И что вас больше всего поразило в происходящих 90 лет назад событиях?

Михаил Кураев: У меня были очень хорошие учителя в институте, и они учили читать. Завкафедрой Сергей Сергеевич Данилов мог дать одну страницу из статьи Гоголя и спросить, что она дает для истории русского театра. Я смотрел в эту страницу и думал, что она не дает решительно ничего. Когда же эту страницу читал Сергей Сергеевич Данилов, выяснялось, что по ней можно защитить диссертацию. И вот чему меня научили в институте, могу сказать смело, - это читать. И поэтому при ограниченном доступе к специальной литературе, к архивам подхода никакого не было, даже журналы «Война и революция», периодика 21-го года...

Виктор Резунков: Там почти ничего не было.

Михаил Кураев: Вот! Не давалось это. Это все был Спецхран. Но мне удалось из той литературы мемуарной, исторической, косвенных сведений, небольшого количества документов и это раздобыть, воссоздать, как оказалось, полную картину событий, начавшихся 1 марта 21- го года и трагически завершившихся подавлением мятежа – это уже День Парижской коммуны, 18 марта. И дальше уже репрессивные события.

Больше того, я узнал интересную вещь, и для этого мне не нужны были архивы. Ведь Ельцин, окруженный невеждами, и сам человек глубоко невежественный, но желая занимать какие-то позы благодетеля, он объявил амнистию участникам Кронштадтского мятежа. А дядька мой уже вернулся из лагеря, амнистированный осенью 21-го года. Иначе его бы не оказалось у нас дома. Вот свободных освобождать – это, конечно, занятие «замечательное».

Виктор Резунков: А памятник карателям, которые расстреливали мятежников, сохранился в Кронштадте. И плюс еще улица Трефолева в Петербурге.

Михаил Кураев: У нас есть и улица Марата, набережная Робеспьера. Революционные знаки и символы – это вещь, сопровождающая историю, и здесь удивляться решительно нечему. Потому что если бы победило Белое движение, то наверняка была бы площадь Колчака (хотя уже будет скоро), Деникина, Махно, Врангеля – это все было бы увековечено самым широким образом. Так что это вещи совершенно закономерные и естественные.

Что касается самих событий марта 21-го года. Ведь нас приучали смотреть на нашу историю глазами политпросвета. Газеты, журналистский подход – это все приветствовалось и использовалось в узко пропагандистских целях. 90 лет – это все-таки огромный масштаб. И можно попытаться спокойно, не пытаясь занять партийную позицию... Собственно, я пытался сделать это и в своем сочинении тоже. Я смотрел на эти события как на трагическую страницу в истории моего народа, потому что и с одной стороны, и с другой стороны – это были наши люди, мечтавшие построить какую-то другую жизнь, не ту, какой они жили прежде. И оказалось, что внутри этого стремления, вроде бы, к общей цели, произошел такой страшный катаклизм. Ведь беда в том, что революция, объявившая себя пролетарской, и действительно опиравшаяся на рабочий класс, произошла в крестьянской стране. Я даже помню, как я получил «четверку» на экзамене по истории в институте. Мне преподаватель сказал: «Я колеблюсь, ставить ли вам «пять» или «четыре». Если хотите «пять», я задам дополнительный вопрос». Ну, почему же отказать себе в этом, я сказал: «Да». «Скажите, что обязательно в пролетарской революции – военный коммунизм или НЭП?».

Виктор Резунков: Как-то странно поставлен вопрос.

Михаил Кураев: Абсолютно правильно. Мне тоже показалось, что можно подкинуть монетку – и ответить. И я подумал: коммунизм, вроде бы, звучит повоинственнее, значит, это необходимый элемент. «Военный коммунизм». «Нет, - говорит, - пролетарские революции без военного коммунизма в странах народной демократии, в Китае и так далее обходились. Это издержки наших обстоятельств. А НЭП – это решение проблемы союза рабочего класса с крестьянством. Вот что такое НЭП. Поэтому в той или иной форме, как он будет называться, НЭП или не НЭП, это не имеет значения, а вот как этап развития пролетарской революции вопрос взаимоотношения с крестьянством обязателен и неизбежен. Садитесь. «Четыре». Во всяком случае, я это запомнил, потому что мне кажется, что в этом есть справедливость. Ведь то, что произошло в Кронштадте, - это и был крестьянский бунт против вождей, в первую очередь. На генералов партийных сыпался гнев. Это был ответ на затяжку решения вопроса... Хотя в литературе, вроде бы, теоретической, марксистской, у Ленина о том, насколько это важные вопросы, как бы осознавалось, но откладывалось...

Виктор Резунков: И Х съезд, который проходил как раз в эти дни. С этого НЭП и начался. Продразверстку заменили продналогом.

Михаил Кураев: Говорят, что Кронштадт вынудил большевиков идти на НЭП. Ничего подобного! Такие вещи, как новая экономическая политика, нельзя решить в течение недели. 1-го восстали, а 7-го приняли НЭП – это наивность, это журнализм, это досужий разговор. Потому что, естественно, это все готовилось. И нужно было искать пути соединения интересов, скажем так, возглавивших революцию сил и тех, кто шел. Вот от того, что революция произошла в крестьянской стране... Ведь 80% населения – крестьянство, 15% - рабочий класс. Сегодня как-то не принято говорить этими терминами. Мы опускаемся до досужей пошлости: этот плохой, этот хороший. История ни плоха, ни хороша, она трагична, увы, потому что каждый из нас знает, как завершит свою биографию рано или поздно. Так, наверное, и в истории. При всем нашем оптимизме, мы знаем, что она рано или поздно закончится, и закончится отнюдь не праздником. Так что нужно спокойно относиться к тем катаклизмам, которые случаются в истории, пытаться их понять, определить свое место в этих противоборствах и постараться сохранить, как говорится, душу живу.

Виктор Резунков: Михаил Николаевич, по вашему мнению, почему же в Петрограде не поддержали трудящиеся кронштадтцев и моряки тех кораблей, которые находились на Неве?

Михаил Кураев: Конечно, хорошо было бы в это время здесь быть, хотя мама моя была в это время в Петрограде, помнит и голод, и забастовки, которые назывались «волынка». Я заметил, что самую интересную оценку и, наверное, самую точную оценку дают политические противники. То, что считалось у нас политическими противниками. Я не читаю литературу, скажем так, правоверно советскую о Николае II. Я читаю мемуары его окружения. А это приговор. К сожалению, я не взял хранящиеся у меня цитаты бежавших в эмиграцию политиков, кадетов, которые говорили, что только большевики были реальной властью, все остальное не было организовано.

Виктор Резунков: Но что же вас больше всего поразило, когда вы изучали этот вопрос?

Михаил Кураев: Что поразило... Это же все-таки не зрелище. Само по себе это событие настолько трагично, настолько болезненно, и вызывает невероятное сострадание. Потому что когда происходит братоубийственная борьба, когда не понимают друг друга люди, говорящие на одном, вроде бы, языке, в одной вере выросшие, одной землей вскормленные, и происходит то, что произошло в Кронштадте... Ну, гражданская война – еще понятно: есть баловни судьбы, есть люди, которым повезло, есть стадо, которое должно обеспечивать их благополучие. Здесь конфликт реален, он изначально заложен, так или иначе. А здесь-то?.. Ведь кронштадтцы отказывались от иностранной помощи, они боялись скомпрометировать себя иностранной помощью, они боялись скомпрометировать себя сближением с белогвардейцами. Ведь генерала Козловского в белогвардейцы «красные» произвели.

Виктор Резунков: А с большевистской стороны не хотели идти на штурм, их расстреливали.

Михаил Кураев: Эти эксцессы были, но это, скорее, единично. В Омском полку были децимации. Ну, не каждого десятого, естественно, казнили. Но в боевой обстановке эти вещи, увы... Это война, а не митинг. Горькие, трагические события, которые остались шрамом. Причем трагизм Кронштадта еще и в том, что виноватыми оказались мятежники, но потом же уничтожены были те, кто подавлял мятеж – Рухимович, Дыбенко, Тухачевский, несчастный. Так что молох революционный никого не пощадил. Поэтому трагедия Кронштадта не закончилась ни 18-го числа, ни в октябре, когда ВЦИК принял постановление об амнистии кронштадтцев. Эти болезни внутри самого революционного процесса сидят. Понять их непросто, но, главное, нужно спокойно (по возможности) понять, что двигает этим механизмом историческим, для себя хотя бы понять, как такие вещи складываются, и как в этой мясорубке душу свою сохранить. Сначала ведь казалось, что мятеж прихлопнут. Зиновьев объявил, что «мы куропаток перебьем». И 8-го числа все захлебнулось. Неподготовленный штурм обернулся еще дополнительной кровью, в основном курсантской, когда со стороны горьковской была предпринята атака. Причем тут вот еще что заставляет душу вздрагивать и замирать. Если бы немножко раньше было тепло, если бы удалось ледоколы «раскочегарить», взломать ледяные поля вокруг Кронштадта... Вот эти «если бы». А если бы вы немножко раньше подумали, господа большевики, что у вас зреет. Ведь такие вещи не в час происходят. Но предписывать истории – ничего глупее нет. Скорбеть и думать.

Виктор Резунков: Анатолий из Москвы, добрый вечер.

Слушатель: Добрый вечер. А нельзя ли попробовать экстраполировать то, что вы говорите о Кронштадтском мятеже и вообще о большевизме, на сегодняшнюю ситуацию, скажем, в Ливии? Вам не кажется, что иногда даже народная поддержка по отношению к вождю куда страшнее, чем гражданская война? Потому что именно большевизм породил такое явление ХХ века как вождизм и фюрерство. И массовая поддержка вождя поставила в тупик европейское мышление, которое так и не нашло на него убедительного и цивилизованного ответа. С фюрерами пришлось контактировать. И это были страшные события ХХ века. Вот ведь в чем дело.

Михаил Кураев: Можно ли большевизм исчислять только ХХ веком? Бердяев назвал Петра I «большевиком на троне», якобинцы – мне кажется, тоже... Всякий радикализм. И почему-то только большевики вдруг откуда-то в истории вспухли, появились, и теперь вот в Ливии они находят своих продолжателей.

Что происходит в Ливии, я судить не возьмусь, потому что никакой симпатии господин Каддафи, признаюсь, у меня не вызывает. Как и всякая чрезмерная власть, сила и насилие. Но что на смену? Что взамен идет? Ведь отсутствие программы у тех, кто противостоит, вот эта митинговщина, вот эта анархия, этот бунт... Нам все время говорили: не дай Бог – бунт, беспощадный и бессмысленный. Толпа не может мыслить, к сожалению. Мыслить может только каждый человек сам по себе. И поэтому когда возникает оппозиция... Мне мысль дайте, а не вывеску.

Виктор Резунков: Но до бунта доводят как раз правители.

Михаил Кураев: Естественно. Но когда взрывается стихия, чем она обернется дальше? Ну, Пугачев. Хотя после Пугачева послабления были, так что он не такой уж и бессмысленный был, хотя и кровавый.

Виктор Резунков: Михаил Николаевич, но вы же сами писали в своей книге «Путешествие из Ленинграда в Санкт-Петербург» о той роли, которую Петр I... Кстати, его портрет висел в Смольном у Владимира Путина, пока он здесь работал заместителем Собчака.

Михаил Кураев: Ельцин возил с собой.

Виктор Резунков: Вы действительно считаете, что с Петра I начался период диктатур, в том числе и коммунистической?

Михаил Кураев: Об этом существует огромная литература. Петр разрезал русское общество. До него это был все-таки единый организм, во времена Алексея Михайловича, Федора Алексеевича. Русское общество было единым организмом. Петр, не думая о перспективах, хотел быстрее и лучше. На самом деле вдруг армяки, мужики оказались одной страной, а дворянство, боярство, переодевшееся в европейские камзолы, стали другой старой. Он заложил фундамент Великой Октябрьской социалистической революции, как минимум, разорвав страну, разорвав нацию на два противоположных, разными интересами живущих огромных слоя населения. Так что Петр Алексеевич – это, конечно, фигура динамитная, и динамит этот замедленного действия. Потому что нужно было нажить 200 лет разделения, но, в конце концов, невозможно же так жить, и лучшие люди из высших сословий это понимали, и довольно скоро начали это понимать, еще в XVIII веке.

Виктор Резунков: Александр Иванович из Московской области, пожалуйста.

Слушатель: Добрый вечер. Громадное спасибо, Михаил Николаевич, что вы пришли. Колоссальное удовольствие слушать ваше мнение. При Петре гармония существовала, она была нарушена указом о дворянских вольностях, когда отменялась обязанность дворян служить государству. И рухнула моральная основа для того, чтобы дворяне жили за счет простого народа. То есть верхушка элиты как бы была поставлена в совершенно другие условия, нежели основная масса народа. Это первое.

Второе. Позволю себе привести цитату Ленина, который говорил, что «если бы Керенский за время своего правления хоть что-то сделал в интересах широких трудовых масс, мы бы никогда не пошли на захват власти».

И хотелось бы, чтобы такой талантливый историк, как вы, занялись Александром III. Ведь это знаковая фигура, один из величайших наших императоров, незаслуженно обойденных вниманием. Это единственный император, в похоронах которого участвовало студенчество. И он оставил Николаю II Россию на подъеме. У него было до большевиков самое интеллектуальное правительство – Витте и все остальные, которых Николай II разогнал. Ведь если Александр III чувствовал бы себя служителем России, и тому есть масса примеров, никогда бы у нас не было войны.

Михаил Кураев: Александр Иванович, ваша рекомендация несколько запоздала, потому что я Александром III не только занимался, но и опубликовал, по-моему, в 2009 году в 6-ом номере журнала «Нива» историческое сочинение под названием «Две катастрофы». Одна посвящена убийству Александра II, а вторая – это катастрофа в Борках 88-го года, показавшая полное бессилие Александра III. Потому что эта катастрофа была спровоцирована разворовкой (совершенно в сегодняшнем духе) директоратом железных дорог, которые должны были уйти в казну, а они себе делали среднюю зарплату. И вот этот император, которого нам преподносит определенная часть историков в качестве образцового, мощного и сильного строителя незыблемого государства, эта катастрофа показала его полное бессилие перед лицом тех негодяев, которые его окружали. Разворовка, которая шла при нем, чудовищная, у него из рук тащили. Крохотный пример. Он жаловался Марии Федоровне: «Я наблюдаю за строительством железной дороги в Карпатах, на Западе». Там сложный рельеф, но она имела стратегическое значение. «И у меня на версту уходит 3 тысячи рублей. По равнине строят – 15 тысяч». Ну что, это не Лужков сегодняшний?! А вы говорите, что он оставил страну. Министр внутренних дел ему докладывал о состоянии государства: «Бегаю с молотком вокруг парового котла, смотрю, где рванет». Вот видите, что он оставил. Утонул броненосец «Русалка», шел из Ревеля в Гельсингфорс. Обманули государя. Для того чтобы скрыть безобразия, из-за которых утонул этот броненосец, траление вели по другим направлениям. И он говорил своему великому князю Владимиру после доклада морского министра: «Врут, но ничего не могу сделать». А нам говорят, что был царь-государь могучий. Вот эта челядь, которая вокруг властных фигур... Сам он в рваных штанах ходил, как мы знаем, штопаные, сапоги не менял, думал, что таким образом он пробудит в окружающих совесть. У него регламент висел в столовой, сколько денег на гостей пускать, чтобы кормить. И даже эти деньги воровали. Гостю выписывался завтрак на «трешку», и гость уезжал, а эта «трешечка» шла каждый день все равно, потому что какую-то бумажку не получили. Из карманов у него воровали, а нам преподносят: смотрите, сила какая.

И Александр Иванович очень важный момент затронул – указ о вольности дворянства. Этот указ принял Петр III, оболганный и убитый. Это был европейский человек, он не понимал этой рабовладельческой системы, она была ему чужда. И следующий шаг – отмена крепостного права. Потому что морального и юридического основания для сохранения крепостного права нет с указом о вольности дворянства. И тут же собрались замечательные хранители своих интересов и убили его. Точно так же, как убили Павла I, потому что он интересам не отвечал тех, кто его окружает. А потом делают из них клоунов.

Виктор Резунков: По-моему, это у нас уже политическая традиция. Политически «убили» Горбачева, например, перед тем, как он собирался подписать союзный договор. Или это некорректное сравнение?

Михаил Кураев: Ну, беловежская история вообще в высшей степени огорчительна для меня. В лесу прифронтовом спрятаться после того, как население страны проголосовало за союзное государство, минус Прибалтика. Бояре дрались за папахи. У Пушкина есть сказка про корыто. Вот потом к разбитому корыту. Ведь что такое Ельцин? Это кристаллический партийный карьерист. И он готов принести любые жертвы для обеспечения своих карьерных намерений. Причем это не я говорю, вот такой злой человек, а прочитайте его исповедь. По-моему, никто ее не читал. Его «Исповедь на заданную тему». Он хвастается этим, он гордится этим. Он все время выдает себя за первого парня на деревне: «Мне, пригласив в ЦК, дали не ту квартиру, не по тому рангу». И это человек, которому вручается государство. А он смотрит: папаха у него такая, как у второго секретаря, а ему полагается как первому. Это же отвратительно, это же мелко.

Виктор Резунков: Михаил Николаевич, а что, так дальше и будет продолжаться эта традиция, которая была заложена Петром I в России? То есть разрыв между властью, которая скинула камзолы боярские и надела камзолы европейские, и народом.

Михаил Кураев: Попытка была сделана, и очень основательная, выбить то, что разделяет людей вообще, в том числе и на сословия. Это уничтожение частной собственности. Почему в Советском Союзе не было проблемы коррупции? Да, давали взятки, кого-то покупали... Не было, потому что укради миллион, а куда ты его денешь?.. А сегодня уже дети знают, в какие оффшоры и как надо его перегонять. Единственная возможность, как мне кажется... Хотя я наивен, и люди, меня окружающие, не понимают моей ненависти по отношению к частной собственности, они считают, что это благо человечества. А я жил без частной собственности больше 50 лет. И мы были людьми. Вот, например, этика американская, как она складывалась. Разноплеменные люди собрались. А что их может объединить? Какие-то корни, традиции, религия? Нет. И они нашли для самоспасения, для выживания формулу этическую – страх и выгода. Человек должен бояться и человек должен всегда иметь в виду свою выгоду. Наша этика другая, у нас история другая, мы люди другой породы, другого склада. Мы бы не выжили в Ленинграде в блокаду. Я бы не выжил. Но меня же спасли. Что, от того, что выгодно было меня спасать? Никакой выгоды от того, что меня спасли, никому, кроме мамы, если считать это выгодой. Страх от того, что одним больше, одним меньше? Нет. А спасали, рискуя своей жизнью. Потому что мы другого склада были люди. А сегодня нас вводят в этический кодекс, который должен обеспечить процветание частной собственности. А мы видим, во что это оборачивается – кровь. Идет на самом деле война, хотим мы этого или не хотим. Не хотим признавать, но идет война.
20.03.2011, 13:21
Борис Бим-Бад

Федор Иванович Тютчев. Афоризм

Русская история до Петра Великого сплошная панихида, а после Петра Великого - одно уголовное дело.

-----------------------------------------

Тютчев Ф. И. Тютчевиана. Эпиграфы, афоризмы, остроты Ф. И. Тютчева. Предисл. Георгия Чулкова. М.: Костры, 1922. - 52 с. - С. 25.
footer logo © Образ–Центр, 2019. 12+