Личный кабинет
Дневники

27 октября 2016 года, в 19.00, состоится первое в 2016-2017 учебном году заседание научного семинара Центра эллинистических исследований Университета Дмитрия Пожарского.

Уже в пятый раз представители ведущих научных центров России и стран ближнего зарубежья собрались в селе Рождество Фировского района Тверской области для обсуждения вопросов истории древнего мира.

13 февраля 2012 г. ушёл из жизни доктор исторических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации Даниил Натанович Альшиц.

Д. Н. Альшиц — учёный с мировой известностью, патриарх петербургской науки. В буквальном смысле слова до самого последнего своего вздоха он продолжал напряжённо трудиться и был полон творческих планов. За пять последних лет им опубликованы несколько книг. Совсем недавно вышла книга воспоминаний Даниила Натановича, ставшая выдающимся явлением исторической литературы.

Мэтр много десятилетий без перерыва работал со студентами, являясь штатным профессором СПбГУКИ и совместителем в СПбГУ. Для нашего факультета сотрудничество с проф. Д. Н. Альшицем всегда имело большое научное, педагогическое и нравственное значение.

Исследования Д. Н. Альшица в хронологическом плане затрагивают весь период русского средневековья, XVIII в., а также прослеживают корни некоторых социальных явлений наших дней. В проблемно-тематическом аспекте в них предлагаются решения кардинальных исторических и источниковедческих проблем. Труды Д. Н. Альшица, как написанные совсем недавно, так и переизданные, включаются в новом качестве в научно-историческую дискуссию, обогащая её современный интеллектуальный контекст.

Монография Д. Н. Альшица «Начало самодержавия в России. Государство Ивана Грозного» (Л., 1988) стала настольной книгой историка русского средневековья. Сформулированная учёным концепция опричнины и её влияния на государственное устройство России получила поддержку виднейших специалистов.

Широкая популярность трудов и концепций Д. Н. Альшица — характерная черта научной современности. Будучи одним из наиболее ярких историографических феноменов нескольких десятилетий (1930–2000-е годы), научное творчество Д. Н. Альшица продолжает и ныне оказывать мощное влияние на историческую науку, на самую культуру научно-гуманитарного исследования.

Коллектив Исторического факультета Санкт-Петербургского государственного университета скорбит вместе со всей научно-гуманитарной общественностью нашей страны.

Светлая память о профессоре Данииле Натановиче Альшице навсегда останется в наших сердцах.



Источник: http://history.spbu.ru/index.php?chpu=1/3/2338


[right]В.В.Тихонов
[/right]
[center]Жизнь и научная деятельность Б.И. Сыромятникова
[/center]
Борис Иванович Сыромятников принадлежал к тому поколению историков, чей творческий путь пришелся на переломные для русской исторической науки годы.
Он родился 4 октября 1874 г. в семье земского врача. В 1895 г. Сыромятников поступил на юридический факультет Московского университета. Молодой человек попал в благоприятную научно-педагогическую атмосферу. Среди тех, кто учился одновременно с Сыромятниковым, были впоследствии известные ученые С.И. Викторский, М.Н. Гернет, Н.Н. Полянский. На факультете в то время преподавали такие блестящие специалисты в области права, как Ю.С. Гамбаров, Г.Ф. Шершеневич и другие. Несмотря на то, что на юридическом факультете были собраны выдающиеся преподаватели и ученые, истинным своим учителем Сыромятников считал В.О. Ключевского.
Большинство преподавательского состава придерживалось либеральных взглядов, всячески стараясь привить подобное мировоззрение и своим студентам. Их идеи находили благодатную почву. Противоречия, пронизывавшие российское общество, и неспособность правительства их решить подталкивали учащуюся молодежь к оппозиционным настроениям, иногда более радикальным, нежели взгляды самой профессуры.

Не избежал подобных настроений и Сыромятников, уже тогда отличавшийся активной общественной позицией. В своей биографии, написанной в 1938 г., он упоминает о том, что принимал деятельное участие в студенческих сходках и был в 1899 г. на некоторое время выслан в Казань [1]. Однако вскоре он вернулся в Москву, успешно окончил университет в 1900 г. и был оставлен для подготовки к магистерскому званию[2].
После сдачи экзаменов, как было положено, он прочитал две пробные лекции: «Общественные классы в древней Руси» [3] и «Происхождение и развитие министерского начала в России до общего учреждения министерств» [4]. Вскоре Сыромятникова пригласили в Московский университет на должность приват-доцента на кафедру государственного права специалистом по истории русского законодательства [5].
Благодаря широко распространенной практике отправки наиболее перспективных молодых ученых на стажировку заграницу, Сыромятников совершил в 1903 - 1905 гг. поездку в Европу, где обучался в Париже и Дижоне, а также посетил Берлин. Сохранился подробный отчет самого Сыромятникова о времени, проведенном во Франции [6]. Основной задачей историка было «изучение сравнительной истории права и истории французского права, существовала также специальная задача – изучение феодальных учреждений» [7]. Кроме этого, большой интерес вызвала организация архивного дела во Франции, основные принципы которой Сыромятников предлагал применить и в России. Он даже ратовал за введение курса архивоведения для юристов, поскольку, по его мнению, это значительно повысит эффективность их работы как практикующих специалистов.
Во Франции Сыромятников познакомился с новейшими достижениями историко-правовой науки в Западной Европе и неоднократно встречался и вел беседы с известным историком средневекового права Э. Глассоном, который занимал пост декана факультета права Сорбонны. Кроме личных встреч с ведущими учеными, Сыромятников значительное время посвятил работе в архивах и библиотеках. В архиве Сыромятникова сохранились многочисленные конспекты трудов немецких и французских историков, правоведов и философов [8].

В это время формируются основные теоретико-методологические взгляды историка. Их стержнем стал критический позитивизм. Сыромятников считал, что исторические исследования можно вести лишь отталкиваясь от представлений об эволюционном характере развития общества, применении многофакторного подхода и сравнительно-исторического метода. В широком использовании сравнительного подхода историк видел выход для русской науки, которая, по его мнению, находилась в кризисе [9]. В трактовке всемирно-исторического процесса он утверждал непреложность законов эволюции для всего человечества. По его мнению, Россия развивалась по тем же законам, что и Европа, но с некоторым запозданием.

По возвращении из заграничной командировки Сыромятников продолжил работу в Московском университете. С 1906 г. он начал преподавать в Константиновском Межевом институте на кафедре истории русского права землевладения, где и проработал до 1922 г, получив должность экстраординарного профессора. В Межевом институте он читал курс по истории русского государственного права, изданный литографическим способом в 1909 году [10].

В 1907 г. Сыромятникова пригласили вести занятия на Высших женских юридических курсах [11]. С 1908 г. историк начал преподавать в Московском коммерческом институте, где вел курс по истории русской торговли и русского торгового права [12].

Бурные события Первой русской революции не обошли стороной Сыромятникова: он принимал деятельное участие в общественной жизни страны, завел знакомства среди ученых и историков, творческой интеллигенции. Его друзьями были М.О. Гершензон, В.Ф. Ходасевич и другие [13].

С 1905 г. Сыромятникова активно сотрудничал в газете «Русское слово», издававшейся товариществом И.Д. Сытина и сочувствовавшей партии конституционных демократов. Его статьи появлялись в других кадетских изданиях: «Век», «Столичная молва», а также в ряде провинциальных печатных органах. С 1906 г. Сыромятников неоднократно печатался в газете Рябушинских «Утро России», посещал «экономические беседы» в их доме[14].

В 1905 г. Сыромятников участвовал в создании Академического союза – объединения либерально настроенных преподавателей высших учебных заведений. Летом того же года на совместном съезде земцев-конституционалистов и второго делегатского съезда Академического союза была выдвинута идея о создании принципиально нового для России образовательного учреждения, которое могло бы привлечь в свои аудитории не только выходцев из образованных и обеспеченных слоев населения, но и простых рабочих и служащих. Съезд выступил за «осуществление идей высшей вольной школы, за создание такого учебного заведения, которое, не будучи связанным ни правительственными требованиями, ни обязательной программой преподавания, отличалось бы по сравнению со школой государственной большей подвижностью, вводя новые методы преподавания» [15].

На реализацию идеи были получены деньги от Московского литературно-художественного кружка и Немецкого клуба. Было образовано Временное бюро по организации народного университета в составе профессоров А. С. Алексеева, Н. Д. Зелинского, И.А. и Н.А. Каблуковых, В.К. Рота, приват-доцентов А.Н. Реформаторского и Сыромятникова. 25 февраля Сыромятников был избран секретарем Временного бюро [16]. Его деятельность положила начало существования Московского общества народных университетов (МОНУ) [17]. Таким образом, Сыромятников выступил одним из основателей Общества народных университетов, работа в котором превратилась для него в основную деятельность вплоть до самой революции.
Сыромятников обладал целостной системой взглядов на задачи просвещения и народные университеты. Он считал, что народный университет является абсолютно новой формой организации образовательного процесса и связывал ее с процессами демократизации общества и эмансипации личности. «Вовлеченная в общее движение масса народа особенно остро почувствовала свою трагическую беспомощность перед лицом новых жизненных явлений<…>Призванный историей к самостоятельной гражданской жизни, он [народ - В.Т.] должен был, прежде всего, сознать, что на открывшемся для него новым пути ему не удастся сделать ни одного самостоятельного шага, пока не спадет с его глаз завеса, скрывающая от него источник света и знаний» [18]. Но, несмотря на социально-политические истоки стремления народных масс к образованию, все же в учебных местах, по убеждению Сыромятникова, не должно быть политики: «Политика привела его в аудиторию Народного университета, но не для «политики» пришел в эту аудиторию. Ошеломленный зрелищем великой исторической драмы, тайный смысл которой был от него сокрыт, он понял только одно – глубину своего невежества» [19]. Народный университет – организация, несущая исключительно просветительские функции, далекие от злобы дня.

Просветительские взгляды Сыромятникова теснейшим образом были связаны с его общественно-политической позицией. Либерал-западник по своим убеждениям, он считал, что для нарождающегося в России общества западного типа необходима эмансипированная, образованная личность, способная не только осмыслить свое место в мире, но и настойчиво бороться за свои права. Задачу народных университетов ученый видел в том, чтобы помочь людям осознать свою личность, способности быть активными членами социума.

Активно участвуя в общественной жизни, Сыромятников продолжал работать над диссертацией «Происхождение феодальных отношений в древней Руси». Работу над ней историк начал еще в период стажировки заграницей [19]. В 1906 г. была опубликована ее первая глава [20]. К 1911 г. он закончил часть, представлявшую собой фундаментальный историографический очерк под названием «Традиционная теория русского исторического развития» [21].

В ней Сыромятников задавался целью выяснить причину господства в отечественной науке представления об особом пути исторического развития России. Практически всеобщее признание этой концепции привело к отрицанию наличия феодализма в русской истории. Стремясь опровергнуть этот стереотип, Сыромятников обратился к истокам исторических построений своих оппонентов, пытаясь показать их устарелость. При этом автор провел серьезный сравнительно-исторический анализ отечественной и мировой исторической мысли.

Историк-правовед указал на то, что в XVIII в., на заре своего становления, отечественная историография переняла многие черты допетровской исторической литературы. В частности, следуя официозному летописанию, историки XVIII в. стали рассматривать русское прошлое как историю деятельности правителей. Более того, заранее заложенная в летописании схема была органично объединена с пришедшей с Запада философской мыслью эпохи Просвещения, с ее верой в «просвещенного монарха», творящего историю.

Первая половина XIX в. ознаменовалась отходом от рационализма и господством идеалистических концепций. Освоив наследие немецкой классической философии, отечественные историки, в особенности историко-юридическая школа, сконцентрировались на изучении государства как выразителя «народного духа». Подобный ракурс исследования привел к мнению, что история России – это история государства, а не общества. Наиболее отчетливо подобную точку зрения выразили историки государственной школы. Их концепции, по мнению Сыромятникова, продолжали доминировать в российской историографии и в начале XX века. «Теория контраста» П.Н. Милюкова была органичным продолжением концептуальных построений историков-государственников.

В схеме Сыромятникова противовесом государственной школе выступала школа Ключевского [22]. Признавая преемственность поколений историков, Сыромятников пришел к выводу о новизне предложенной автором «Боярской думы древней Руси» методологии. Новаторство В. О. Ключевского заключалось, по мнению автора, в том, что от изучения государства как выразителя духа народа, он переходит к изучению истории общества, от истории «сверху» - к истории «снизу».
Историографические взгляды Сыромятникова органично вписывались в дореволюционную историческую науку. Исследователь примыкал к направлению, которое своей целью видело исследование исторических концепций при учете философских и политических взглядов историков.

Существенное влияние на историографические взгляды Сыромятникова оказал Милюков [23]. Но, если П.Н. Милюков связывал развитие русской историографии преимущественно с влиянием на нее европейской мысли, то Сыромятников - с внутренним генезисом. Европейские историографические идеи, по его мнению, воспринимались так необычайно легко потому, что внутренние потребности отечественной исторической мысли органически совпадали с эволюцией мировой науки.
Диссертация уже была в наборе, когда разразился конфликт между преподавателями Московского университета и министром образования Л.А. Кассо. В 1911 г. последовало распоряжение министра об увольнении членов университетского президиума Московского университета: профессоров А.А. Мануилова, М.А. Мензбира и П.А. Минакова, протестовавших против вмешательства во внутреннюю жизнь университета. В знак солидарности прошение об увольнении подало огромное количество сотрудников университета [24]. Среди них был и Сыромятников. Этот шаг на определенное время поставил крест на дальнейшем пребывании ученого в Московском университете, не говоря уже о том, что фактически был погублен труд многих лет жизни: книга о феодальных отношениях так и не увидела свет. Впоследствии, в своей автобиографии историк писал: «Я не имел уже возможности на свои средства возобновить ее печатание, тем более что прошло уже несколько лет с ее написания» [25].
Вторая часть монографии так и не была написана. Предполагалось, что она будет посвящена обоснованию феодального строя в истории России. Несмотря на это, мы можем проследить представления историка-правоведа об эпохе Древней Руси по его лекционным курсам.

Проблема феодализма для историка-юриста была тесно связана с вопросом самобытного / типичного развития русского общества. Доказательство существования феодального порядка на Руси было важным аргументом в признании общего пути развития России и европейских стран.
Образованию древнерусского государства Сыромятников предварял особый доисторический этап, характеризующийся как период господства отношений коллективизма. Эволюция социальных отношений в дальнейшем привела к выделению классовой структуры. Вслед за В.О. Ключевским под термином «класс» Сыромятников понимал любую общественную группу.

Начало следующего периода не было отмечено автором какими-либо хронологическими рамками. Но, судя по содержанию, мы вправе отнести его начало к IX веку. На этом этапе происходила дальнейшая ломка родового общества. Колонизация разрывала доселе прочные кровные узы. На смену пришло новое образование, территориальное государство, «земля-волость» [26].

Историк рассматривал сложившееся государство как слабо централизованное образование. Он синтезировал «городовую теорию» В.О. Ключевского и концепцию «территориальных отношений» М.Ф. Владимирского-Буданова. По его мнению, Киевская Русь представляла собой сложную систему из «старших» и «младших» городов, включенных в волостные образования. Основной экономики была торговля.
В социальном смысле «земля» в интерпретации Сыромятникова предстает как классовое общество [27]. В его структуре автор выделял три «ярко обособленных элемента»: бояр, горожан и смердов.

В политическом сфере господствовали три силы: князь, боярство и вече. Постепенно княжеская власть стала доминировать. Изменение социально-экономической конфигурации сил привело к перерождению сущности государства: из «земли-волости» государство превращается в «княжение-вотчину». К этому времени происходит падение Киевского государства вследствие социального расслоения и упадка торговли.
С падением Киевской Руси, государства-волости, начался новый этап в русской истории, этап «политического феодализма». Исследователь, практически одновременно с Н. П. Павловым-Сильванским, научно обосновал существование феодального порядка на Руси.
Феодализм Сыромятников, следуя за марковой теорией Г.Л. фон Маурера, выводил из разложения общинной системы и закрепощения свободного крестьянства [28] и добавлял к этому мысль о трансформации социальных отношений, обусловленных процессом колонизации. Перемещение населения с юга на северо-восток привело к смене хозяйственной деятельности с ремесленно-торговой на земледельческую. Это способствовало натурализации экономики, что, по мнению Сыромятникова, являлось основным показателем феодального государства, где главным богатством была земля, на которой господствовали примитивные формы хозяйствования. Изменилась и роль князя, который превратился в крупного вотчинника [29].

К XIII в. четко обозначается процесс формирования крупных боярских вотчин, основанных на использовании рабского труда. В дальнейшем вотчина расширяется, подминая под себя местных ранее свободных общинников. Рабы и земледельцы-общинники смешиваются, превращаясь в зависимое население. Постепенно крупная боярская вотчина становится одной из основ феодального порядка.
Историк-правовед рассматривал феодализм как закономерный и необходимый этап существования русского общества. В его концепции феодализм распадался на ряд этапов: политический феодализм, сословно-представительная монархия и полицейское государство.
После отставки из Московского университета, Сыромятников сосредоточился на работе в Обществе народных университетов, где в 1912 г. был избран товарищем председателя. В 1914 г. он занял пост председателя общества. На этой должности он находился вплоть до самого конца существования Московского общества народных университетов, которое было закрыто в 1918 году. С 1910 г. историк начинал преподавать в Университете имени А.Л. Шанявского [30], тесно сотрудничавшего, но не входившего в структуру МОНУ.
Одновременно с лекторской и организационной деятельностью Сыромятников продолжает публикацию трудов, носящих образовательный характер. Так, в учебной книге для чтения по мировой истории, составленной П.Г. Виноградовым, Сыромятников поместил два очерка по проблемам исторического развития Отечества [31].

Не оставил историк-юрист и научно-исследовательской деятельности. Наибольшего внимания заслуживает работа о «Наказе» П. И. Пестеля [32]. Несмотря на складывающийся в общественном сознании ореол мучеников, Сыромятников постарался критически подойти к проблеме движения декабристов. Объектом анализа стали политические идеи Пестеля, изложенные в «Наказе» («Русской правде»). Автор подчеркивал связь движения декабристов и идей Просвещения. В понимании историка, они были «сыновьями» XVIII в., идеалами которого были воспитаны. Их деятельность была завершающим этапом эволюции общественно-политических движений, основанных на рационализме и радикализме уходящей эпохи. В наиболее яркой форме эти идеи получили воплощение в политической доктрине Пестеля. «Пестель – рационалист чистой воды. В своих построениях идеального государства он исходит из популярнейших предпосылок философии просветительной эпохи», [33] - замечал автор. Тщательно проанализировав сущностные характеристики политической программы, историк-юрист пришел к выводу, что в своих построениях лидер Южного общества не ушел дальше характерного для XVIII в. идеала «полицейского государства», общественной системы, в которой поставлено на службу государственной машине, действующей, якобы, в интересах всего общества. Пестель, по мысли автора, борясь против самодержавия, сам закладывал предпосылки для возрождения основных принципов абсолютизма. «Республика Пестеля, воздвигнутая на развалинах монархического принципа, в основе своей, таким образом, сохранила все предпосылки абсолютизма, а потому и вылилось, в конечном итоге, в типические формы полицейского государства», [34] - заключил исследователь. Таким образом, в понимании историка, декабристы не открыли новой эпохи, а лишь подвели черту под предыдущим периодом русской истории.
Начало Первой мировой войны существеннейшим образом отразилось и на Сыромятникове. Он, как и подавляющее большинство тогдашнего российского общества, испытывал патриотический подъем, призывая к объединению всех сил для скорейшей победы. С его точки зрения, несомненным инициатором военных действий являлась Германия, чьи агрессивные действия вынудили страны Антанты защищаться. Выступил он и против немецкого засилья в российской экономике. Он рассматривал зависимость от немецкой промышленности как следствие культурной отсталости России. «Немецкое засилье – в конечном счете – не что иное, как наша собственная культурная немощь. И действительно, наша промышленность спит, многомиллионный народ пребывает во «власти тьмы» и безграмотности» [35]. Выход из сложившейся ситуации один – дальнейшая демократизация образования, его распространение, доступность для широких слоев населения.

С изменением ситуации и поворотом от патриотической эйфории к критике правительственных действий появлялась новая тематика. Например, в лекционном плане на 1916 – 17 гг., кроме указанных тем, можно найти и такую, как «Ответственное правительство» [36] - популярный лозунг, выдвинутый Государственной думой. Вообще же, по мере роста разочарования в политике правящего режима, выступления Сыромятникова в печати становятся все более критичными [37].
В 1917 г. Сыромятников снова возвратился к работе на юридическом факультете Московского университета [38]. Впрочем, его пребывание там оказалось недолгим в связи с началом Октябрьской революции и последовавшими за этим событиями.
Наступившую Февральскую революцию Сыромятников встретил с воодушевлением. Несмотря на то, что, по его убеждению, Россия переживала великий этап в своей истории – этап, который закончится кардинальным переустройством всей общественной системы, историк считал, что подобные явления не новы, и русское общество лишь проходит тот же путь, что и развитые страны западного мира. «Россия в настоящий момент, как страна исторически более молодая, со значительным запозданием, переживает то же самое, что пережили в свое время другие нации в соответствующий революционный период борьбы со старым самодержавным государством, на место которого они поставили государство «правовое» или – говоря иначе – государство народоправное, демократическое», - писал Сыромятников [39]. Убежденность в неизбежности западного пути для России, теснейшим образом связана с историческими взглядами ученого, считавшего, что законы истории для всех одинаковы.

Конкретным механизмом для перехода от самодержавной монархии к буржуазно-демократической республике, по мысли Сыромятникова, должно было стать Учредительное собрание. Исходя из этого, роль Временного правительства виделась ему в основном в подготовке к выборам во всероссийский представительный орган. Переходной период, символом которого являлось Временное правительство, Сыромятников считал опасным явлением, грозившим негативной деформацией всего государственного механизма. Поэтому единственный представлявшийся ему выход из сложившейся ситуации – скорейший созыв Учредительного собрания, с помощью которого можно было бы обсудить и выработать стратегию рассмотрения острых вопросов, придав принятым решениям легитимный статус [40].

Но мечтам историка о правовом, демократическом государстве не суждено было сбыться. Прогнозы Сыромятникова опровергла наступившая Октябрьская революция. Эти события, а также нарастающая разруха и анархия в стране послужили причиной его глубокого разочарования в революции.

Сыромятников категорически не принял большевистскую власть. Особенное неприятие вызывали попытки кардинально реформировать образование. Он писал: «Одновременно с гонениями на независимую науку и автономную высшую школу, советская власть выкинула знамя «демократизации» науки и академической школы, попытавшись противопоставить научной школе как таковой, университету, классовую или так называемый "пролетарский университет"» [41]. Сторонник внесословности и надклассовости образования, он не смог смириться с курсом большевиков на усиление пролетарской составляющей образовательных учреждений. Для историка аудитория университета была не ареной классовых битв, а храмом знаний.
О том, как Сыромятников прожил последовавшие за революцией годы гражданской войны и разрухи, известно крайне мало. Он не уехал из страны, хотя у него были связи за рубежом, а попытался продолжить научную и преподавательскую деятельность в условиях советского режима. После увольнения из Московского университета Сыромятников получил должность декана Общественно-философского отделения университета им. А.Л. Шанявского. Здесь он проработал вплоть до 1921 года.
В 20-е годы Сыромятиков недолгое время работал в Иваново-Вознесенском политехническом институте (ИВПИ) [42]. После ухода с работы из ИВПИ Сыромятников был вынужден подрабатывать в различных организациях. В архивах сохранились отрывочные упоминания о его работе в Межевом институте, где с 1923 г. он начал читать курс по историческому материализму [43]. С 1922 г. Сыромятников приступил к преподаванию на одном из рабфаков Москвы [44].

Пытался он продолжить в непростых условиях и научно-исследовательскую работу. В 20-е годы ученый сотрудничал с юридическим изданием «Право и жизнь», в котором в юбилей восстания декабристов опубликовал нашумевшую статью «Последний дворцовый переворот (К столетию восстания декабристов)» [45].

Во многом статья являлась продолжением работы, посвященной «Наказу» П. И. Пестеля. Тема была актуальна в связи с наступившим столетием восстания на Сенатской площади, историческая оценка которого приобрела особую злободневность. Так, в статье видного партийного деятеля и историка М. С. Ольминского «Две годовщины» проводилась мысль, что декабристы это дворяне-землевладельцы, обманом заставившие солдат пойти на восстание, а затем их предавшие и в связи с этим он предлагал не праздновать юбилей. С таким упрощенным взглядом на важное историческое событие Сыромятников не согласился. Он подчеркнул большое значение восстания для развития освободительного движения: «Рассматриваемые в исторической перспективе, декабристы являются перед нами как пионеры великого дела русской революции, отмечая своим подвигом ее ранний, самый первый этап» [46].Одновременно автор трактует декабрьское восстание как «последний дворцовый переворот» [47]. С его точки зрения, декабристы оставались сыновьями своего века и своей социальной среды. Они попытались реализовать свои устремления при помощи переворота без участия широких народных масс, которые они даже не попытались привлечь, так как боялись наступления новой «пугачевщины». Еще одной причиной выбранной тактики стало для них общее мировоззрение эпохи Просвещения, по которому радикально изменить ситуацию к лучшему могли лишь отдельные просвещенные личности, а не массы. Такие взгляды привели к тому, что вместо народного восстания выступление заговорщиков приобрело характер банального вооруженного переворота, на которые была так богата русская история XVIII века. Фактически Сыромятников во многом повторял точку зрения Ключевского, высказанную им в «Курсе русской истории» [48]. Но во взгляде историка-правоведа было немало и оригинальных черт. В отличие от Ключевского он тесно связал идеологию Просвещения и движение декабристов. Более того, в отличие от Ключевского, считавшего, что восставшие не имели развернутого плана, а хотели лишь разбудить общественное мнение, Сыромятников, основываясь на только что рассекреченных документах, показал, что у заговорщиков существовал четкий план по преобразованию России.

Журнал «Право и жизнь» просуществовал до 1928 года. В дневнике В. И. Вернадского по этому поводу можно найти следующую запись от 15 августа 1928 г.: «Этим летом закрыто последнее более свободное (если можно говорить о свободе у нас) юридич[еское] издательство «Право и жизнь». Последние возможности юридич[еской] научн[ой] работы прекращены и лица, соприк[асавшиеся] с этим (Сыромятников, Полянский из московской юридической «молодежи» 1911 года) не печатаются нигде» [49].

Видимо, в это время Сыромятников начинает понимать, что Советская власть – это надолго. Он старается приспособиться к сложившейся обстановке. В 1925 г. исследователь опубликовал научно-популярную книгу по истории русской текстильной промышленности [50].

Еще одним плодом научного поиска Сыромятникова того времени стала сохранившаяся в рукописи в архиве ученого незаконченная монография (датирована 1926 г.), рассматривающая историю России во времена Ивана Грозного. Книга получила название «Эпоха Ивана Грозного (Из истории борьбы классов и политических идей XVI в.)». До нас дошли две части: «Иван Грозный перед судом русских историков» и «Иван Грозный и его время» [51]. Книга начиналась с анализа работ Р.Ю. Виппера и С.Ф. Платонова, освещавших время и правление Грозного [52]. Сыромятникова не удовлетворила ни одна из данных работ указанных. По его мнению, у авторов получалось, что исторический процесс эпохи Грозного целиком и полностью зависел от персоны царя. Представитель московской школы отвергал такой подход; политические процессы и их результаты рассматривались им как следствие сложившихся общественных отношений.
Сыромятников утверждал, что в эпоху Ивана Грозного происходит столкновение двух социально-политических систем: удельного порядка и сословной монархии [53]. Историк считал, что нельзя согласиться с суждением, что Грозный боролся против «отдельных лиц» или против «удельных правительств, но не против удельных порядков». Позиция историка-правоведа однозначна: процесс образования московской централизованной монархии сопровождался крайним обострением классовой борьбы и коренной перегруппировкой общественных классов.

По его мнению, к XVI в. сложилась следующая конфигурация классов. С одной стороны, удельная аристократия, являвшаяся противником создания централизованного государства, а с другой – сторонники сильной царской власти. Среди противников Ивана Грозного историк выделял в первую очередь феодальную верхушку и «византийскую церковь» (нестяжателей). Они были объективно против усиления царской власти. Но царь нашел поддержку у дворянства, торгово-промышленного класса, иосифлян и простого народа. Борьба указанных социальных групп и стала основным содержанием рассматриваемого времени.

Большое значение имела и персона царя. Сыромятников пришел к выводу, что личные качества Ивана Грозного были важным фактором в социальной борьбе. Но не следует преувеличивать экстраординарности его действий. Вся его социальная программа, опричнина не были исключительной новостью. По мнению Сыромятникова, Грозный сделал эту политику последовательной, облек в идеологически обоснованные формы. А что касается массовых казней, то «правительственный террор сделался обычным приемом московской политики задолго до Грозного» [54]. Политика Ивана IV основывалась на идее «грозного царства», то есть такого, где монарх являлся неограниченным правителем, вольным «казнить и миловать».

Так историк изобразил процесс общественной борьбы, в том числе и в сфере идеологии, в XV – XVI веках. Данный этап эволюции Русского государства и общества был закономерен и корреспондировался с общемировым развитием. Деятельность Ивана Грозного была борьбой с удельными порядками и старыми классами. Сыромятников был уверен, что именно Грозный заложил основы абсолютной монархии, которая установится в правлении Петра Великого.

В советское время Сыромятников так и не стал «своим» для марксистского поколения историков. Для него обстановка оставалась напряженной, в особенности с 1928 г., когда начали запрещать деятельность негосударственных общественных учреждений. На Сыромятникова был написан донос, в котором говорилось, что историк, якобы, будучи изгнанным из Московского университета за антисоветские взгляды, не имел права работать на рабфаке [55]. Ученому пришлось оправдываться перед Рабоче-крестьянской инспекцией, доказывая клеветнический характер поступившей информации. Скорее всего, это событие, а также закрытие журнала «Право и жизнь», и заставили Сыромятникова переехать в Казань, подальше от московских неурядиц. В Казани он начал преподавать в местном университете на факультете Советского права.

Он официально был зачислен на должность профессора кафедры Правовых институтов Казанского университета 11 сентября 1928 года. Историк не только занимался преподавательской деятельностью, но и заведовал университетской библиотекой [56]. Пребывание в Казанском университете оказалось недолгим. Уже 1 марта 1930 г. Сыромятников по неизвестным причинам официально уволился, покинул университет и вернулся в Москву. Здесь он довольно продолжительное время занимает должность заведующего библиотекой Центрального научно-исследовательского текстильного института (НИТИ) [57].

Постановление 1934 г. изменило отношение к роли исторической науки в обществе и месту в ней дореволюционной историографии. Это позволило гуманитариям, сформировавшимся еще в дореволюционное время, занять свою нишу в советской науке. Среди них был и Сыромятников.

После произошедших изменений его знания, педагогический опыт снова становятся востребованными. Он приступил к работе в Московском государственном юридическом институте [58].

В 1938 г. поступило приглашение работать в Институте государства и права АН СССР, в котором незадолго до этого была проведена реорганизация и расширен круг проблем для изучения. Сыромятникова пригласили работать в секцию Государственного права, которую он и возглавил. Официальной задачей секции была «разработка вопросов советского государства и административного права, а также вопросов буржуазного государственного права» [59]. Сыромятникова привлекли к работе в институте как крупнейшего из оставшихся специалистов по истории дореволюционного государства и права. Параллельно с исследовательской деятельностью в Академии наук ученый не оставлял преподавание в юридическом институте. В этом же году, по широко распространенной тогда практике присуждения степеней по совокупности опубликованных трудов, он получил степень доктора юридических наук.
В качестве основной работы исследователь предоставил проект по созданию сборника правовых документов с подробнейшими комментариями. Объем издания, почти законченного к 1941 г., должен был составлять около 50 печатных листов. В этой работе Сыромятников, по сути, представил концепцию социально-экономической истории Древней Руси, альтернативную теориям Б.Д. Грекова, трактовавшего общественный строй той эпохи как феодальный. С точки зрения Сыромятникова, Киевскую Русь следует классифицировать как рабовладельческое общество. На проект издания был написан положительный отзыв академика Ю.В. Готье. В нем он замечал: «<…>следует по всей справедливости признать, что Б. И. Сыромятников высококвалифицированный специалист и знаток истории русского права, лучший, быть может, представитель этой научной дисциплины в настоящее время<…>» [60]. Ю.В. Готье он дал высочайшую оценку труду. Но, несмотря на поддержку Ю.В. Готье, книга из-за активного противодействия Института истории во главе с Б.Д. Грековым так и не увидела свет. Одной из причин такого итога было и то, что в Институте истории готовилось свое собрание законодательных памятников под наблюдением Б.Д. Грекова и в русле его концепции существования феодализма в Древней Руси. Так что конкуренты ему были не нужны. Следствием такого положения дел стало то, что в печати в виде статей появились лишь отдельные главы и разделы задуманной книги [61].
Конфронтация с Б.Д. Грековым началась у Сыромятникова еще с конца 30-х годов. Главной причиной этого стал доклад Сыромятникова, прочитанный в Институте государства и права 9 января 1940 года, посвященный социально-экономическим проблемам Древней Руси [62]. На докладе присутствовали Б.Д. Греков и С.В. Юшков. Докладчик разделил свое выступление на две части: в первой он подробно разобрал основные тезисы концепции Б.Д. Грекова, а во второй обосновал рабовладельческий характер социально-экономического строя Древней Руси.

Если Б.Д. Греков полагал, что Киевская Русь, миновав этап рабовладения, сразу вступила в феодальную эпоху, то Сыромятников стремился доказать универсальность формационной теории для всех народов. Это утверждение органично вытекало из дореволюционных представлений
В истории российской политики и культуры есть фигуры, которые не попадают в список «заглавных персонажей» при беглом перечислении. К числу таких неооцененных по достоинству фигур дореволюционной российской политики и культуры несомненно относится Александр Александрович Корнилов (1862–1925). Подлинный масштаб его личности – крупнейшего историка, политика, просто глубокого и совестливого русского человека – становится понятен только спустя годы и годы…

Александр Александрович Корнилов родился в Санкт-Петербурге 18 ноября 1862 г. в дворянской семье. Дед Корнилова, военный моряк, приходился двоюродным братом знаменитому адмиралу Владимиру Алексеевичу Корнилову, герою Наваринского и Синопского сражений, руководителю обороны Севастополя, смертельно раненному ядром на Малаховом кургане. Отец Корнилова, тоже Александр Александрович (1834–1891), в Крымскую войну ушел на черноморский флот добровольцем; в 1857 г. принял участие в кругосветном путешествии в качестве флаг-офицера.
Что касается Александра Корнилова-младшего, то он в 1880 г. окончил в Варшаве первую («русскую») гимназию и поступил на математический факультет Санкт-Петербургского университета, откуда затем, увлекшись гуманитарными науками, перевелся на другой факультет – юридический. В столичном университете сформировался тогда уникальный кружок единомышленников – «варшавян», начинавших образование в столице Польши, а затем переехавших для продолжения учебы в Петербург. Участниками кружка были в будущем крупные русские политики и ученые Федор и Сергей Ольденбурги, князь Дмитрий Шаховской, Сергей Крыжановский и др. Если говорить о целях молодых участников студенческого «братства», то И.Гревс определил их так: «Они хотели, чтобы в студенческой России вырос надпартийный, просвещенный, реально-идеальный, искренний, демократический либерализм… Они горячо любили народ, но высоко ставили миссию интеллигенции, не противополагая второй первому, но и не принижая ее перед ним. Они призывали вести свою работу не разрушительным натиском, а положительным строительством. Но они предвидели в борьбе с правительством неизбежность жертвы и готовы были идти на нее. На первый же и первостепенный план выдвигали… задачи серьезного прохождения через науку: они видели, как просвещение угнетается властью…».
В 1886 г. А.А.Корнилов защитил магистерскую диссертацию на тему «О значении общинного землевладения в аграрном быту народов» и спустя некоторое время получил назначение комиссаром по крестьянским делам в Конский уезд Радомской губернии Царства Польского. Здесь молодой чиновник впервые вплотную столкнулся с крестьянскими проблемами. Между тем Корнилову хотелось более точного приложения главной для членов «братства» идеи «народного служения»: в феврале 1892 г. он в первый раз уходит в отставку с государственной службы и в течение полутора лет отдает себя борьбе с последствиями страшного голода в Тамбовской, Воронежской и Тульской губерниях.
В 1894 г. Корнилов напечатал в «Русской мысли» ряд статей под общим заглавием «Судьба крестьянской реформы в Царстве Польском», объединенные затем в отдельном издании, привлекшем к нему внимание не только как к перспективному общественному деятелю, но и как к талантливому историку-исследователю. Тогда же Корнилов становится завсегдатаем регулярных «журфиксов», которые проводились на квартире редактора «Русской мысли» В.А.Гольцева. Здесь, помимо старых друзей (Ольденбургов, Вернадских, Шаховского) собирались и многие другие люди, сыгравшие исключительную роль в отечественной истории: С.А.Муромцев (юрист, будущий Председатель Первой Думы), П.Н.Милюков (историк, будущий кадетский лидер), философ и правовед П.И.Новгородцев, земские лидеры и будущие депутаты И.И.Петрункевич, Ф.И.Родичев и др.
В 1894 г. судьба (а, точнее, – любовь) привела А.А.Корнилова в далекий Иркутск. Его невеста – Наталья Антиповна Федорова («Таля»), была уроженкой Иркутска и, обучаясь на столичных Высших («Бестужевских») курсах на стипендию от городской думы, была обязана затем некоторое время отработать городской учительницей в Иркутске. Скрывая от начальства глубинные причины своей заинтересованности в службе в Восточной Сибири, Корнилов добивается назначения в Иркутск делопроизводителем по крестьянским делам в канцелярию генерал-губернатора А.Д.Горемыкина.
Свадьба состоялась в Иркутске 17 октября 1894 г. Молодая чета Корниловых быстро освоилась в культурной жизни Иркутска и через небольшое время стала играть в ней, без преувеличения, определяющую роль. Именно по их инициативе в городе была организована бесплатная библиотека-читальня, существующая и по сей день.
В 1894–1900 гг. А.А.Корнилов служил в Иркутске чиновником для особых поручений при генерал-губернаторе А.Д.Горемыкине, занимался крестьянским вопросом, земским и переселенческим делом в Восточной Сибири. В Иркутске он стал членом Восточно-Сибирского отделения Императорского Географического общества, организатором «Общества попечения о распространении народного образования в Иркутской губернии», существенно расширил деятельность «Общества пособия учащимся Восточной Сибири» и «Комиссии для устройства народных чтений». Был он также участником местных либеральных кружков, редактором иркутской газеты «Восточное обозрение», основанной известным деятелем Н.М.Ядринцевым в Петербурге, принял активное участие в создании в Иркутске нового каменного театра (взамен ранее сгоревшего деревянного), был избран городской думой в число пяти директоров театра. 26 мая 1898 г. он выступил в театре с публичной лекцией о В.Г.Белинском (на 50-летие смерти литератора). Был Корнилов избран и гласным Иркутской думы, а когда городским головой стал купец В.В.Жарников, Корнилову было поручено председательствование в тех случаях, когда, согласно Городовому положению, голова не имел права лично вести заседания (например, при утверждении городского бюджета).
В 1900 г. губернаторское место А.Д.Горемыкина занял А.И.Пантелеев, бывший до этого товарищем (заместителем) министра внутренних дел и руководил жандармами. Это принципиально меняло дело, и Корнилов практически сразу подал в отставку. Перед его отъездом друзьями было собрано по подписке 325 рублей на устройство прощального обеда в его честь. Корнилов от банкета отказался и просил передать деньги городской библиотеке, что и было затем закреплено решением городской думы.
После возвращения Корниловых в Санкт-Петербург на его имя стали приходить из Иркутска письма: предлагали выступить на выборах в городские головы Иркутска, стать редактором «Восточного обозрения». В свою очередь, начальник переселенческого управления Министерства внутренних дел А.В.Кривошеин предложил Корнилову должность чиновника по особым поручениям при министре. Открывающиеся перспективы работы с земствами (надо было держать связь с собраниями тех губерний, из которых шли переселенцы) заинтересовали Корнилова, и он, было, согласился…
Но 4 марта 1901 г. у Казанского собора мирная демонстрация молодежи была разогнана полицейскими нагайками. Участвовавший в манифестации Корнилов был среди инициаторов написания протестного письма, которое опубликовали несколько иностранных газет. Последовал арест: Корнилов отсидел двадцать дней в петербургской одиночной тюрьме, затем был выпущен с подпиской о невыезде. Решением министра внутренних дел ему было воспрещено жить в столичных губерниях и университетских городах. Тогда он принял предложение из Саратова, где известный либеральный земский деятель Н.Н.Львов приобрел газету «Саратовский дневник» и подыскивал сильного редактора. Фактически под руководством Львова, блестящего знатока аграрного вопроса, в Саратове сложился тогда своеобразный научно-издательский центр по проблемам реформаторства в аграрной сфере (именно в Саратове, например, была впервые издана знаменитая «Вымирающая деревня» молодого тогда А.И.Шингарева – будущего кадетского лидера, а потом и министра Временного правительства).
«Саратовский дневник» просуществовал недолго. В середине 1902 г. губернские власти приостановили издание и предписали Львову кардинально переменить состав редакции. Лишившись журналистского заработка, Корнилов, не без влияния того же Львова, возвращается в Саратове к научной работе. Здесь он пишет ряд работ по истории крестьянской реформы, общественному движению в эпоху Александра II, истории декабристского движения. В 1904 г., получив, наконец, свободу передвижения, Корнилов посещает столицы, а затем уезжает в Париж к П.Б.Струве, которому помогает в редактировании опозиционного неподцензурного журнала «Освобождение».
В это время у жены Корнилова, «Тали», обостряется туберкулез, и ее помещают в швейцарскую клинику. Несколько месяцев спустя она скончалась и была похоронена по православному обряду (был приглашен русский священник из Берна) на кладбище в Террите, с которого открывается прекрасный вид на Женевское озеро…
Между тем, А.А.Корнилов, постепенно расширяя круг знакомств в российской политической и литературной среде, оказывается в самом центре либеральной общественной жизни. Он принимал активное участие в работе первых либеральных кружков («Беседы», например) и политических организаций (в первую очередь, знаменитого «Союза освобождения»). После дарования императором Высочайшего манифеста 17 октября 1905 г., фактически легализовавшего в России политическую деятельность, Корнилов принял активное участие в создании Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы), в которой вскоре был избран секретарем ЦК, отвечающим за все делопроизводство и формирование региональных организаций. Неоспоримо значение Корнилова-организатора в успешных избирательных кампаниях кадетской партии по выборам в I и II Государственные Думы. Его ключевая роль в партии еще более усилилась после создания в первых Думах крупных кадетских фракций: на плечи Корнилова, принципиально отказывающегося от депутатства, легла многообразная повседневная работа, ранее распределявшаяся между такими признанными организаторами (ставшими депутатами), как Д.Шаховской, И.Петрункевич, братья Петр и Павел Долгоруковы, М.Челноков и др.
Впечатляет даже самый краткий перечень формальных постов и функций А.А.Корнилова в кадетской партии: на Первом съезде (октябрь 1905 г.) он избирается в Бюро съезда, а затем в ЦК партии. На Втором съезде (январь 1906 г.) он уже в качестве секретаря ЦК делает основной доклад по организационным вопросам; на Третьем съезде (апрель 1906 г.) – доклад «О внепарламентской деятельности партии»; на Четвертом (сентябрь 1906 г.) – доклад по организационным вопросам; на Пятом (октябрь 1907 г.) – Отчетный доклад Центрального комитета за 1905–1907 гг… Помимо этого Корнилов возглавляет редакцию «Думского листка» – политического органа кадетской партии…
В 1908 г. вторично женился – на младшей сестре его первой жены Екатерине. После рождения дочери, Корнилов сложил с себя обязанности секретаря ЦК и временно отошел от большой политики.
В 1908–1910 гг. Корнилов полностью посвящает себя преподавательской и научной работе: он читает курс российской истории XIX века в Петербургском политехническом институте, в Педагогической Академии и на Высших коммерческих курсах М.В.Побединского. (Впоследствии «Курс» Корнилова принес ему широкую известность в научных и педагогических кругах: он неоднократно переводился в России, Англии, США.) В те же годы Корнилов-историк плодотворно занимается новыми темами: Отечественной войной 1812 г., эпохой Алексан-дра I, творчеством Михаила Бакунина и Александра Герцена.
В декабре 1915 г., на Шестом съезде кадетской партии Корнилов делает развернутый доклад об организационной деятельности партии (в течение двух с половиной часов!) и снова единогласно избирается секретарем ЦК. А после героической гибели на первой мировой войне лидера петроградских кадетов А.В.Колюбакина он становится еще и руководителем столичной партийной организации. Вспоминая те месяцы, Корнилов писал: «Моя работа в это время была так сложна и многообразна, что ее всего удобнее можно сравнить с беганием белки в колесе».
После Февральской революции Корнилов, помимо активной работы в партии, был, как признанный знаток крестьянского вопроса, назначен сенатором Второго («крестьянского») департамента Сената. Тяжелейшая, не оставлявшая времени на отдых работа, при уже солидном возрасте, надломила его здоровье. В ночь с 2 на 3 июля 1917 г., прямо на заседании кадетского ЦК, рассматривавшего вопрос о выходе кадетских министров из состава Временного правительства, с Корниловым случился первый удар; через шесть дней – второй.
Очевидно, что и после окончательного поражения «белых» Корнилов не помышлял всерьез об эмиграции: мешало нездоровье, да и к тому же самые близкие и старинные его друзья (Дмитрий Шаховской, Сергей Ольденбург, Иван Гревс), как выяснилось, остались в России, пытаясь сохранить элементы высокой культуры на обольшевиченной родине. Будучи в Кисловодске Корнилов пытался зарабатывать лекциями в Народном университете; согревал ему душу и тот факт, что в 1918 г. его знаменитый «Курс истории России XIX века» был переиздан в России.
Летом 1921 г. А.А.Корнилов возвращается в Петроград, где продолжает читать лекции по отечественной истории в Политехническом институте. В 1922 г. он, совсем больной, окончательно оставляет службу и живет на мизерную пенсию. Он скончался в Ленинграде 26 апреля 1925 г.

Автор: А. Кара-Мурза
Тира Оттовна Соколовская (1888-1942).
«Заметный вклад в исследование масонской проблемы внесла Т.О. Соколовская. В 1908-1909 годах она опубликовала ряд масонских документов в журнале «Русская старина», снабдив их комментариями. Изучив большое количество архивных материалов, она пишет ряд работ по истории масонства конца XVIII - первой половины XIX века. Т.О. Соколовской принадлежат весьма ценные исследования о роли масонства в общественном движении и истории «шведской системы» в России. Кроме того, Тира Оттовна первой обратилась к изучению масонской символики, затронула вопрос о причине плохой сохранности масонских документов».
Ю.С. Крюкова

«В совершенстве владела французским, немецким и шведским языками, была переводчицей на выставке Красной армии и флота, открытой для II съезда III Интернационала.
Дворянка, не покинувшая Советскую Россию, она получала золотое обеспечение и "ученый" паек. Соколовская являлась председателем музея при Обществе ревнителей истории, а в 1935 г. Центральный (ныне Государственный) Литературный музей приобрел у нее коллекцию редчайших масонских предметов. Тира Оттовна (ее предками были шведы) к 20-й годовщине революции написала в качестве "подношения" Сталину пьесу "Закрепощенная женщина". "Непартийная большевичка", как она отозвалась о себе в письме к вождю, погибла во время Ленинградской блокады».
Правда.ру

«Т.О.Соколовская "была чистым эмпириком, любителем сведений"; "факт означал для нее правду". …После 1917 г., по-видимому, очень нуждаясь, Соколовская писала очерки, тексты инсценировок из эпохи, которой занималась профессионально. В 1938 г. ею была закончена пьеса "Декабристы-масоны" - "пересказанные псевдовозвышенным пятистопным ямбом, переходящим в речитатив, исторические документы". Дальнейшая биография Соколовской практически неизвестна».
С.И. Панов



Александр Лазаревич Станиславский прожил трагически короткую жизнь, главным в которой было служение науке Истории. И его творческая биография, и его путь в науку не были легкими. Он всего добивался самостоятельно, благодаря своему яркому таланту, удивительным способностям, своей искренней любви к истории.

Научные интересы Александра Лазаревича определились еще на студенческой скамье, в годы учения в Московском государственном историко-архивном институте (МГИАИ), куда он поступил в 1956 г. Уже на первых курсах он завоевал репутацию талантливого студента, которому прочили блестящее будущее. В институте Станиславский посещал кружок источниковедения, слушал лекции A. A. Зимина, Н. В. Устюгова, С. Л. Утченко, С. О. Шмидта, В. К. Яцунского, которые, по его собственному признанию, оказали влияние на его формирование как ученого. Дипломная работа Александра Лазаревича, написанная под руководством A. A. Зимина, была посвящена публицистике Смутного времени - тому периоду отечественной истории, которым он занимался потом в течение всей своей жизни. На основе этой работы им был подготовлен ряд публикаций, первая из которых - «К истории второй "окружной" грамоты Шуйского» - появилась на страницах "Археографического ежегодника" в 1963 г. В своем отзыве на дипломную работу Станиславского A. A. Зимин, в частности, отмечал, что автор, «показав тесную связь нарративных и делопроизводственных памятников, с бесспорной очевидностью установил единство их политических устремлений, авторской среды, влияние публицистики "Смуты" на правительственные акты Василия Шуйского. Всем этим наблюдениям A. Л. Станиславского, изложенным в весьма компактной и яркой форме, суждено сыграть большую роль в изучении публицистики начала XVII в.». Оппонентом по дипломному сочинению начинающего ученого выступила А. Т. Николаева, полагавшая, что его работа, в которой "каждый абзац -доказателен, каждая строка бьет в цель", - "выходит за рамки обычных (даже отличных) дипломных работ".

Однако защитить диплом вовремя Александр Лазаревич не смог: по пустяковому поводу защита дипломной работы была отложена на полгода. Получить работу, которая хоть как-то соответствовала бы профилю его научных занятий, было невозможно. Его не приняли даже в ЦГАДА (ныне РГАДА), хотя уже в это время он был знатоком фондов этого архива и автором открытия неизвестного летописца. Он работал в передвижном фонде районной библиотеки, вел экскурсии в Музее-панораме "Бородинская битва", работал в канцелярии "Союзсельхозтехники", заведовал архивом Института сердечно-сосудистой хирургии, составлял указатель для одного из изданий Института русского языка. Но где бы Александр Лазаревич ни трудился, он не прекращал своих научных занятий и почти ежедневно, хотя бы на час, приходил в читальный зал ЦГАДА, отдел рукописей ГИМ или ГБЛ (ныне РГБ).

В 1966 г. Станиславский получил предложение поступить в аспирантуру Института истории СССР АН СССР (ныне ИРИ РАН). На единственное место он был единственным претендентом и блестяще сдал экзамены, но принят не был: неожиданно выяснилось, что место передано в Ленинградское отделение института и на него принят другой человек... В том же году Александр Лазаревич пришел в Архив Академии наук СССР, где он работал вначале в группе описания, занимался комплектованием архива личными фондами. Затем он перешел в публикаторский отдел - и сразу включился в подготовку к изданию научного наследия академика С. Б. Веселовского. Благодаря этой работе Станиславский получил возможность познакомиться с личным архивом ученого, что было для него очень важно. Работы Веселовского оказали серьезное влияние на научную деятельность Александра Лазаревича, а личность историка, сумевшего в самые трудные времена сохранить научную независимость, послужила для него нравственным примером. Первая из книг Веселовского, подготовленная при активном участии АЛ. Станиславского, - "Дьяки и подьячие XV-XVII вв." [12]. В 1977 г. вышли из печати "Акты писцового дела (1644-1661 гг.)" [19], а в 1983 - "Приходо-расходные книги Московских приказов 1619-1621 гг." [38]. Эти издания отличаются высоким качеством археографической работы, потребовавшей тщательной сверки рукописей Веселовского с первоисточниками и привлечения к изданию не учтенных ранее комплексов документов.

Когда в 1973 г. Александр Лазаревич защитил кандидатскую диссертацию по теме "Источники для изучения состава и структуры Государева двора в последней четверти XVI - начале XVII в." [6], он уже был признанным специалистом по проблемам истории России этого периода. Мало кто мог сравниться с ним по знанию приказной документации XVI-XVII вв., источников по истории дворянства, генеалогии. В эти же годы исследователь начал заниматься историей русского дворянства - темой, которая тогда практически не изучалась. Работая с документами Разрядного приказа, различными генеалогическими источниками, Александр Лазаревич сосредоточил свое внимание на исследовании боярских списков - важнейшего источника для изучения состава Государева двора конца XVI-XVII в. Боярским спискам Станиславский посвятил ряд специальных источниковедческих исследований, отличающихся глубиной анализа и филигранной техникой. Им были разработаны приемы изучения боярских списков, методика работы с ними как с историческим источником, определено место боярских списков среди другой разрядной документации. В журналах, сборниках и других изданиях появляются его статьи и публикации документов. В 1979 г. вышли подготовленные совместно с С. П. Мордовиной две части книги "Боярские списки последней четверти XVI - начала XVII в. и роспись русского войска 1604 г. "[24]. Напечатанное на ротапринте тиражом всего 600 экз., это издание объемом более 30 л. быстро стало библиографической редкостью. Текстам документов, снабженным подробнейшим комментарием и системой указателей, было предпослано обширное исследование, определяющее источниковедческую значимость публикуемых материалов, методы и приемы работы с ними. С момента издания книга стала фактически настольным пособием в работе историков русского средневековья и была высоко оценена у нас в стране и за рубежом. За прошедшие годы неоднократно ставился вопрос о необходимости переиздания книги большим тиражом, чтобы сделать ее доступной всем, кому она необходима в работе; однако и доныне дело не сдвинулось с места.

В 1980 г. Александр Лазаревич пришел ассистентом на кафедру вспомогательных исторических дисциплин МГИАИ и быстро завоевал авторитет и любовь студентов. К сожалению, ему, первоклассному специалисту по источниковедению истории России эпохи средневековья, пришлось готовить и читать лекционные курсы по исторической библиографии, исторической географии, источниковедению истории СССР советского времени, вести занятия по древнерусскому языку и палеографии. И лишь в последний год жизни Александру Лазеревичу довелось начать читать студентам лекционный курс по источниковедению того периода русской истории, который он знал лучше всего, но прочитать он успел лишь семь лекций - чуть более половины курса. Свои лекции он читал увлеченно, свободно, прекрасным литературным языком, и они пользовались среди студентов большой популярностью. Но особый интерес вызывали его спецкурсы "Источники по истории дворянства" и "Источники по генеалогии дворянства и других сословий". Многие из тех, кто слушал эти спецкурсы, стали затем дипломниками и аспирантами Александра Лазаревича. За десять лет работы в институте под его руководством была написана и защищена 31 дипломная работа, а 5 молодых ученых готовили кандидатские диссертации. Этими дипломными и диссертационными исследованиями в определенной степени заполнялась одна из лакун нашей историографии - социально-политическая история России XVII в. Вокруг Станиславского постепенно складывалась научная школа, у которой, не оборвись жизнь ученого так рано, могло быть большое будущее*.

С конца 70-х годов Александр Лазаревич обратился к истории "вольного" казачества в начале XVII в. и его роли в событиях Смутного времени. Работая над этой темой, исследователь обнаружил и ввел в научный оборот множество неизвестных ранее архивных документов, значительно дополнивших знания ученых об этом переломном этапе отечественной истории и заново открывших многие ее страницы. Это относится, в частности, к движению И. М. Заруцкого, фактически впервые воссозданному Станиславским с исчерпывающей полнотой. Важное место в работе ученого занимал сбор биографических данных об отдельных участниках событий Смуты - казацких атаманах и рядовых "вольных" казаках. Здесь, в частности, проявился характерный для Александра Лазаревича подход к изучению истории через судьбы людей. При этом исторические персонажи были для него всегда "одушевленными" личностями, с которыми он вместе переживал события их жизни. Среди уникальных документов, найденных Станиславским, - "Повесть о земском соборе 1613 г.", неизвестное произведение древнерусской литературы, проливающее новый свет на роль казачества в избрании на царство Михаила Романова [45]. Изучение на широкой документальной основе судеб русского казачества в начале XVII в. позволило Александру Лазаревичу по-новому поставить вопрос о роли казачества в Смуте, а следовательно, и об общей оценке этих событий. По сути дела, речь шла о новой концепции истории Смутного времени - рассмотрении Смуты как гражданской, а не крестьянской войны.

Эта концепция нашла отражение уже в докторской диссертации Станиславского, блестяще защищенной в 1985 г., а в окончательном виде - в книге "Гражданская война в России в начале XVII в. Казачество на переломе истории" [69]. Работая над книгой уже в период перестройки, Александр Лазаревич остро ощущал неразрывную связь времен, особую актуальность описываемых им событий далекого прошлого на новом витке истории страны. К сожалению, автор не успел увидеть книгу напечатанной - она вышла в свет через полгода после его кончины, и ее появление было по достоинству оценено и специалистами, и массовым читателем.

В годы работы в МГИАИ помимо преподавательской и научной работы Александру Лазаревичу пришлось принять на себя и тяжесть административных нагрузок. Он был заместителем декана факультета архивного дела по научной работе, а в конце 1986 г., будучи профессором, Станиславский возглавил кафедру вспомогательных исторических дисциплин - одну из ведущих в институте. За время пребывания в должности заведующего кафедрой Станиславский начал перестройку ее работы, значительно обновил состав преподавателей. Благодаря ему на кафедру пришли и молодые, и уже хорошо известные ученые, возродились в виде спецкурсов такие изгнанные когда-то из учебных планов дисциплины, как дипломатика и генеалогия. Александр Лазаревич был одним из инициаторов и организаторов научной конференции, посвященной 200-летию Славяно-греко-латинской академии (1987), а также первой в стране конференции по генеалогии, которая прошла в МГИАИ зимой 1989 г. Он принимал активное участие в подготовке Первых чтений, посвященных памяти A. A. Зимина, которые состоялись в мае 1990 г. уже после кончины Станиславского.

А. Л. Станиславского отличала поразительная широта и глубина исторического видения, присущая истинному ученому. Будучи всесторонне образованным человеком, он никогда не замыкался в узких рамках того периода отечественной истории, которым занимался; всегда видел и оценивал значение больших и малых событий, отдельных фактов истории в историческом процессе, в истории России как таковой. Его равно интересовали события и далекого, и совсем недавнего прошлого. Близким к нему людям он не раз говорил, что при благоприятных условиях с удовольствием занялся бы историей страны в советское время. Такая возможность представилась ему лишь в последние годы жизни, и он с увлечением работал с документами 20-30-х гг. в ЦГАОР СССР. Результатом этой работы явилась публикация совместно с О. П. Богдановой и Е. В. Старостиным уникального документа о сопротивлении сталинщине в 30-е гг. [66], а также не увидевшая пока свет подборка документов о коллективизации.

Обостренно внимательное, доброжелательное отношение Александра Лазаревича к людям, его окружавшим, отражалось и в отношении к своим предшественникам в науке, продолжателем дела которых он всегда себя ощущал. В своих работах Станиславский стремился отдать должное каждому, кто работал над теми же проблемами до него или одновременно с ним. Его интересовал процесс исторического познания, судьба историков разного времени. Этот интерес выразился в написании истории возглавляемой им кафедры, над которой он работал совместно с Л. Н. Простоволосовой. Часть этой работы была доложена им на заседании Ученого совета МГИАИ 12 сентября 1989 г., посвященном 50-летию кафедры. Это был не традиционный юбилейный доклад, а, по сути, очерк истории советской исторической науки в один из наиболее трагических ее моментов (конец 40-х гг.), показанной через судьбу небольшого коллектива.

А. Л. Станиславский обладал ярким талантом ученого-исследователя, был настоящим "генератором" научных идей, которыми он с поразительной щедростью делился не только с учениками, друзьями, коллегами, но и подчас с совсем малознакомыми людьми. Его знание источников по истории России эпохи феодализма и по историографии делали его советы и замечания неоценимыми для многих и многих молодых ученых, работавших над проблемами политической и социально-экономической истории XVI-XVII вв. и более позднего времени. Не случайно среди тех, кто сегодня считает себя учеником Александра Лазаревича, немало таких, кто никогда не был его студентом или аспирантом. Большое влияние и своими работами, и самой своей личностью оказал Станиславский на многих своих ровесников - друзей и коллег. Все, кто когда-либо соприкасался с ним, подпадали под его обаяние, ощущали необыкновенное, редкое в наши дни благородство этого человека, его глубокую порядочность, честность и удивительную скромность. За годы, прошедшие после кончины Александра Лазаревича, автору этих строк не раз доводилось с удивлением узнавать о глубоком следе, оставленном Станиславским в душах людей, подчас лишь едва с ним знакомых.

Оглядывая жизненный путь А. Л. Станиславского, невольно поражаешься тому, как много он успел сделать. Автор более 80 научных работ, внесших серьезный вклад в историографию, он постоянно трудился, ибо наука и была его жизнью. Научных занятий не прерывал он и во время тяжелой болезни. За несколько часов до смерти он еще работал над учебным пособием по истории кафедры...

После кончины в январе 1992 г. С. П. Мордовиной личный архив А. Л. Станиславского был разобран Л. Н. Простоволосовой и А. Б. Каменским и передан для хранения в Архив Академии наук.

Состав личного архива А. Л. Станиславского типичен для архива ученого второй половины XX в. Его документы отражают различные этапы личной жизни, профессиональной, научной и преподавательской деятельности.

Архив включает биографические (в том числе связанные с защитой докторской диссертации) и автобиографические (дневниковые записи 1950-х гг.) материалы, а также литературные опыты (среди них - шутливые поздравительные стихотворения Б. Н. Флоре и В. Б. Павлову-Сильванскому).

Основную часть архива составляют материалы научной деятельности А. Л. Станиславского. Это рукописные и машинописные варианты многочисленных статей и публикаций историка (в том числе издания "Боярские списки" и монографии "Гражданская война в России XVII века: казачество на переломе истории"), а также подготовительные материалы к ним, включая копии и выписки из архивных документов. Последние составляют еще одну крупную часть личного архива А. Л. Станиславского. Преимущественно это копии документов XVI - XVII вв. из фондов Разрядного, Поместного и иных приказов в РГАДА, различных фондов и коллекций ОР РНБ, ОР РГБ, ОР БАН и других хранилищ.

Особую ценность представляют многочисленные картотеки, составленные А. Л. Станиславским. Среди них - различные именные карточные указатели (в том числе по составу Государева двора, к кормленной книге 1573 г., боярскому списку 1588-1589 г., списку посадских и стрелецких людей Смоленска 1598 г., к писцовым книгам, десятням, местническим делам и пр.), а также специальные тематические картотеки - "Земщина Ивана Грозного", "Казацкие атаманы конца XVI - начала XVII в.", "Древнерусские профессии" и др. Имеется также несколько библиографических картотек - по истории России XVI-XVII вв., истории гражданской войны в России начала XVII в. и др.

В архиве ученого сохранись и материалы, связанные с его преподавательской деятельностью в Историко-архивном институте. Это конспекты лекций и планы семинарских занятий, списки литературы по различным учебным курсам.

Обширную часть архива А. Л. Станиславского составляет его личная и научная переписка. Среди его корреспондентов - коллеги-историки, ученики, друзья, в том числе Е. В. Анисимов, Г. А. Богатова, Л. А. Быкова, В. Г. Вовина, И. П. Ермолаев, Б. C. Илизаров, Н. П. Ковальский, В. Ф. Козлов, В. Н. Козляков, А. И. Копанев, Е. А. Луцкий, Ж. А. Медведев, М. Г. Мейерович, A. C. Мыльникова, Р. В. Овчинников, Н. Е. Носов, А. П. Павлов, В. Б. Павлов-Сильванский, В. М. Панеях, A. M. Пашков, И. В. Сахаров, A. A. Севастьянова, Р. Г. Скрынников, Я. Г. Солодкин, Г. Г. Суперфин, Л. В. Черепнин, С. О. Шмидт и другие.

В состав личного архива А. Л. Станиславского также вошли научные материалы его жены - С. П. Мордовиной, включающие документы, связанные с работой над томами "Словаря русского языка XI - XVII вв.", о земском соборе 1598 г. и составе боярской думы конца XVI в.



Автор: A. Б. Каменский

Источник: http://krotov.info/spravki/persons/20person/1939stan.html

Историческая наука в СССР была в 1934 году, так сказать, реабилитирована. Преподавание истории, до того фактически ликвидированное, вновь ожило. Как обычно, произошло это по указанию свыше. Появилось известное постановление («О преподавании гражданской истории в школе»), подписанное И.В.Сталиным, С.М.Кировым и А.А.Ждановым, в котором говорилось о необходимости распространения знания истории, как отечественной, так и зарубежной. При Московском и Ленинградском университетах восстанавливались исторические факультеты, в свое время «за ненадобностью» упраздненные, были собраны профессора, преподаватели, большинство которых последние годы работали, как говорится, не по специальности. Осенью 1934 года на исторические факультеты было принято несколько сот студентов, введена аспирантура.

В этих неожиданных постановлениях были неясности, результат недостаточной продуманности или же слишком длительных схоластических раздумий. Некоторые положения давали повод для разнотолков. Открытая критика неясных или спорных пунктов, конечно, была исключена, — ведь постановление подписано самим Сталиным, а такие документы обсуждению не подлежали.

В постановлении, например, говорилось о «гражданской истории», о которой до того не слыхивали. Откуда взялась эта терминология? Предполагалось, что «гражданская история» противопоставлялась военной. Однако позднее ларчик раскрылся. С большой точностью определили (Я.С.Лурье и другие), что во введении термина «гражданская история» аукнулось семинарское образование Сталина, дальше которого он, как известно, не пошел. В программах же духовных семинарий в отличие от истории церковной — ведущей дисциплины — существовала история гражданская, т.е. обычная история. В семинарии это разделение имело смысл, было оправдано. В 1934 году это звучало довольно-таки нелепо. Конечно, термин этот был подхвачен, всюду употреблялся до тех пор, пока (уже в послесталинское время) не исчез.

Был еще «глубокомысленный» схоластический пункт в постановлении об исторической науке: в нем решительно заявлялось, что говорить о «старом порядке», «старом режиме» в дореволюционной Франции нельзя, так как, мол, после Октября 1917 года все буржуазные режимы, по сравнению с советским, старые и их можно называть «старыми порядками». Естественно, пользоваться этим давно установившимся, общепринятым понятием запрещалось, чтобы не вносить путаницы.

На подобном же основании запрещено было именовать Великую французскую революцию Великой, ибо есть только одна Великая революция — Октябрьская. И, хотя по прямому смыслу этого пункта можно было бы говорить (что было бы оправдано) о Великой буржуазной французской революции, из-за понятной боязни, как бы чего не вышло, все последующие годы говорили и писали о «буржуазной революции во Франции в конце XVIII века». Следует напомнить, что нарушение постулатов, установленных самим Сталиным, действительно могло привести к серьезным последствиям, выходящим за рамки научного спора, а потому все проявляли сверхосторожность.

Так или иначе, но с 1934 года историческое образование в Советском Союзе оживилось. Правда, на пути его развития встречались трудности. Не было, например, учебников ни по истории России, ни по всеобщей. В ходу были старые пособия, сохранившиеся с дореволюционного времени или с двадцатых годов, вроде учебника по новейшей истории (она тогда начиналась с Великой французской революции) Лукина (Антонова). Чуть позднее появились двухтомный учебник новой истории Ц.Фридлянда и краткий — Моносова, вышла в свет хрестоматия по новой истории (Лукина и Далина) и некоторые другие пособия. По истории СССР появились книжки Ванага, Томсинского. Выпускались краткие конспекты лекций, методички, преимущественно для партшкол. Но все эти издания выходили небольшими тиражами, вскоре их, вслед за авторами, изъяли из обращения, они были запрещены, сделались библиографической редкостью и даже уликой не только против их авторов, но и тех, у кого находили эту запретную литературу.

Новые учебники (я имею в виду, прежде всего, западную историю) рождались медленно, в муках, и впервые появились лишь незадолго до войны.

Естественно, при таких обстоятельствах чрезвычайно возросло значение лекций, и они, как и записи этих лекций, стали играть важнейшую роль для студентов.

Историческому факультету Ленинградского университета отвели старинное торговое здание так называемых «Козухинских артелей», по Менделеевской (прежде Университетской) линии Васильевского острова. Через год-другой здание надстроили, существенно исказив строгую старую архитектуру.

Я поступил в аспирантуру исторического факультета в 1935 году, на втором году его существования. Экзамен был не слишком строгий, принимали его профессора И.М.Гревс, Б.Д.Греков, В.В.Струве и другие при непременном присутствии помощника декана, — его точнее следовало бы именовать постоянным помощником — Бориса Модестовича Боровского, «Бормота», как его прозвали студенты.

Аспирантура 1934—1935 годов была весьма многочисленной, а по своему составу интересной, хотя попадались довольно серые личности. Учиться тогда было у кого, при этом я имею в виду не только старых, маститых профессоров, но и многих молодых ученых.

В первый год существования истфака его преподавательский состав был довольно пестрым. Профессора старой школы, «буржуазные» ученые — и рядом с ними питомцы Института Красной профессуры и ГАИМК'а (Института археологии и истории материальной культуры). Последние преобладали, задавали тон. К их числу принадлежал и первый декан факультета Г.С.Зайдель. Были также профессора, сложившиеся еще до революции, но заблаговременно примкнувшие к новому направлению. Они работали в том же ГАИМК'е или в Комакадемии и стояли на «марксистских» позициях (например Б.Д.Греков, Н.Н.Розенталь и другие).

Когда я поступил в аспирантуру, уже прогремел выстрел 1 декабря 1934 года и прошел так называемый «кировский набор»: были арестованы и высланы не только тысячи «дворян», но в эту «компанию» попали и многие марксистские профессора, большей частью так и не вернувшиеся. Коммунистическая академия была разгромлена, что резонировало и в университете, на истфаке, где были арестованы С.Г.Томсинский, Н.И.Ульянов и другие, погиб М.С.Годес.*

Исчез и декан Г.С.Зайдель. С этого времени началась «деканская чехарда», деканы появлялись, затем быстро превращались во «врагов народа» и исчезали, чтобы смениться новой фигурой, которую ждала та же судьба, что для бывшего латышского стрелка Дрезена, что для барственного С.М.Дубровского.

Конечно, трудно вспомнить всех преподававших на историческом факультете в годы моего аспирантства, но ряд лиц, как-то выделявшихся, запомнил. На кафедре археологии популярностью у студентов пользовался профессор В.И.Равдоникас — личность талантливая и своеобразная.

Самый солидный состав был, пожалуй, на кафедре истории древнего мира, которая тогда объединяла не только античников, но и историков древнего Востока (им занимался академик В.В.Струве). Бесспорно, наиболее выдающимся античником был Соломон Яковлевич Лурье, широко знали Ивана Ивановича Толстого, а из представителей нового поколения студенты как лектора любили Сергея Ивановича Ковалева, читавшего весьма живо и не менее конъюнктурно.

На кафедре истории средних веков выделялись старик Иван Михайлович Гревс, Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская, тогда уже член-корреспондент Академии наук. Начинал свою карьеру медиевиста Осип Львович Вайнштейн (до переезда из Одессы в Ленинград он занимался новой историей). Еще на вторых ролях подвизался на кафедре Матвей Александрович Гуковский, а Византией занимался Митрофан Васильевич Левченко, — вскоре была создана отдельная кафедра истории Византии, которую он возглавил.

Естественно, что мне более знакомой была кафедра новой истории, аспирантом которой я числился. Заведывал кафедрой профессор Александр Иванович Молок, обладавший большим запасом фактических знаний по своему предмету (особенно истории Франции XIX века) при довольно ограниченном кругозоре.

Звездой кафедры безусловно был Евгений Викторович Тарле, недавно приехавший из Алма-Аты, из ссылки и ставший профессором исторического факультета. Ему еще не вернули звание академика, которого он был лишен.

Со стороны особо бдительных представителей администрации и не менее бдительных борцов за чистоту марксизма, вроде замдекана Горынина; Е.В.Тарле подвергался разным унизительным проверкам, придиркам как буржуазный ученый и недавний ссыльный. Однако Фортуна вскоре его снова вознесла, и произошло это тогда, когда, казалось, над всей его деятельностью, а возможно, и жизнью, нависла грозная опасность. Я имею в виду то, что случилось с Евгением Викторовичем в связи с его книгой о Наполеоне. В 1936 году Е.В.Тарле написал биографию императора Наполеона I (это был один из первых выпусков серии «Жизнь замечательных людей»). Предисловие к книге написал Карл Радек. Книга вызвала большой интерес читателей и быстро разошлась. Хотя серьезных рецензий на книгу еще не появлялось, но было ясно, что отношение к ней критиков доброжелательное. Вполне понятно, что в центре изложения был император французов Наполеон, образ которого написан был ярко, талантливо. И хотя автор был увлечен своим героем, никто не находил, что он его идеализировал. Никто также не говорил, что события времен Наполеона даны в книге необъективно или что умалялось значение великой победы России в 1812 году.

Вдруг разразилась гроза.

11 июня 1937 года, в пятницу, как обычно, пришли московские газеты за 10 июня. Тогда они еще не печатались одновременно в Ленинграде, а доставлялись на следующий день. В центральной «Правде» и в «Известиях» в один и тот же день напечатаны были разгромные статьи о книге Е.В.Тарле «Наполеон». Автором статьи в «Правде» был Ф.Константинов, а в «Известиях», по странному совпадению, против «Наполеона» выступил некий Д.Кутузов. В статьях говорилось о «двурушничестве» и «вредительской деятельности» автора, о том, что такие люди, как Тарле «сеют контрреволюцию, путем умелой подтасовки фактов и соответствующего их освещения»... «Книга Тарле — писал Константинов — яркий образец такой враждебной вылазки». И далее в том же ключе. Попутно упоминалось об осужденных по недавнему процессу Радеке (написавшего предисловие) и Н.И.Бухарине (хвалившего Тарле). Не забыты были и «японо-немецко-троцкистские вредители», которые, мол, ссылались на опыт Наполеона. И «вот эту-то бандитскую концепцию пытается "обосновать" Тарле» — заключает рецензент «Правды». В таком же роде, разве что несколько сдержанней, — все-таки правительственная газета, — писали «Известия». Д.Кутузов распространялся о порочных взглядах Радека, усвоенных автором биографии Наполеона, и об апологии императора французов в книге. Особенно «возмущало» Кутузова, что книга, в которой Тарле преклоняется перед Наполеоном, вышла, когда страна собирается отметить 125-ю годовщину победы русского народа в Отечественной войне 1812-го года.

Что в 1937 году означало появление подобных статей, было ясно даже младенцу. Казалось, судьба Евгения Викторовича Тарле предрешена.

Сразу же после ознакомления с антитарлевскими статьями в газетах были приняты обычные тогда предварительные меры — ритуал уже хорошо отработали, накопился большой практический опыт. Назначена была, как тогда говорили, «проработка» нового «врага народа». Шел конец недели (пятница), занятий на факультете не было (июнь), многие преподаватели, не занятые на экзаменах, уехали за город. Все же заседание кафедры новой истории, членом которой был профессор Е.В.Тарле, назначили на начало следующей недели. Экзекуцию далее должно было завершить факультетское собрание. Говорят, что Евгений Викторович, к счастью, был на даче и не успел прочитать газет с разгромными статьями.

Ни у кого не было сомнений, что над всей деятельностью и жизнью Евгения Викторовича Тарле нависла грозная, казалось, неотвратимая, опасность, И вдруг совершилось «чудо». Еще не успела развернуться кампания против Тарле, когда в субботу 12 июня в Ленинград пришли газеты за 11-е число, В «Правде» и в «Известиях» снова одновременно появились две коротенькие редакционные заметки, идентичного содержания. Статьи Константинова и Кутузова ими, так сказать, дезавуировались, напечатание их признавалось ошибочным. Книга Тарле объявлялась самой лучшей и близкой к истине биографией Наполеона. Вероятно, впервые центральная «Правда» признавалась з своей ошибке — обычно эта газета не извиняется. Тогда шутили, — конечно, не очень громогласно, — что обе «редакционные заметки» написаны с грузинским акцентом. Понятно было, что книга Тарле понравилась Самому.

Всякие собрания по этому поводу были отменены, и о них больше не заикались. Началось возвышение В.В. Тарле. Скоро он снова становится академиком, так же тихо и незаметно, как несколько лет назад перестал им быть,

Рассказывали, что скоропалительное ч. одновременное появление в двух ведущих газетах статей против «Наполеона» произошло потому, что неверно были поняты слова Сталина, Прочитав книгу о Наполеоне, которая ему понравилась, Сталин будто бы сказал приближенным: «Надо заняться профессором Тарле», не имея при этом в виду ничего худого. Но в 1937 году «заняться» понималось однозначно: разгромить, уничтожить. К счастью, конец оказался благополучным. А ведь вождь мог и опоздать или раздумать реагировать на статьи, — слишком много было подобных дел.

По истории международных отношений в новое время занятия вел Николай Павлович Полетика. Это сделалось его специальностью сравнительно недавно, чему способствовала ранее изданная им книжка «Сараевское убийство». В период гонений на исторические науки и закрытия исторических факультетов, замены в средней школе истории обществоведением, Н.П.Полетика занимался различными проблемами, в частности, историей гражданской авиации, экономическими вопросами и т.д.

Н.П.Полетика принадлежал к старинной дворянской фамилии (его украинской ветви), Такое социальное происхождение могло тогда привести к печальным последствиям. Брат Николая Павловича, журналист, во второй половине тридцатых годов был арестован и погиб в лагере. Эта чаша минула Николая Павловича (возможно, в те годы, когда удары с особой силой обрушивались на партийные кадры, его спасла беспартийность), но мелких неприятностей выпадало достаточно.

Занятия экономикой, гражданской авиацией были у Полетики не от хорошей жизни и, понятно, когда восстановили исторический факультет, он поспешил перебраться туда, чтобы заняться всегда интересовавшими его внешнеполитическими проблемами. Он успешно занимался со студентами историей международных отношений, незадолго до войны выпустил обширное исследование, посвященное истории возникновения Первой мировой войны.
*

После 1945-го года, когда на некоторое время изучение истории международных отношений стало, можно сказать, всеобщим, на историческом факультете создана была специальная кафедра, которую возглавил Полетика. Однако в конце сороковых — начале пятидесятых годов на историческом фронте начались новые веяния, и Полетике пришлось оставить ленинградский университет. Несколько лет он работал в Минском университете, а в 70-е годы эмигрировал. Известно, что за границей Н.П.Полетика выпустил книгу воспоминаний об историческом факультете Ленинградского университета.

Непродолжительное время — он рано умер — вел занятия по истории Европы позднего средневековья и в начале нового времени Павел Павлович Щеголев (сын известного историка и пушкиниста П.Е.Щеголева). Молодой Щеголев не чуждался и других проблем, ему, например, принадлежала одна из первых в советской историографии биография Бабефа, а также книга о Франции в годы термидорианской реакции. Е.В.Тарле чрезвычайно враждебно относился к П.П.Щеголеву. Истоки этого отношения уходят в те времена, когда началось преследование Тарле, закончившееся его высылкой. Тогда были организованы «разоблачительные выступления», направленные против новоявленных «врагов народа на историческом фронте». В этой кампании принял участие и П.П.Щеголев, чего Тарле ему не простил и остался настолько к нему враждебен, что, вопреки своей обычной вежливости, именовал его (правда, в узком кругу) «Павлушкой», и когда тот умер, не пошел на его похороны.

Яков Михайлович Захер всегда занимался историей Великой Французской революции, особенно его интересовала группа «бешеных». Пожалуй, он был единственным советским историком, который серьезно исследовал этот вопрос. Обращался Я.М.Захер и к другим сторонам французской революции. Позднее, в трудное для себя время, он, под фамилией Михайлов, выпустил книгу по истории церкви в годы французской революции.

Изучению идей французских просветителей посвятил себя Петров. Он тоже был арестован, но уже в начале войны, и погиб в ленинградской тюрьме, должно быть, в блокаду, от голода, как и многие заключенные (поэт Хармс, например).

Своеобразной фигурой на кафедре был Василий Никитич Белановский, занимавшийся историей славянских стран. Очень неплохой, но ограниченный человек, всегда стоявший на сугубо партийных позициях и, как говорится, колебавшийся только вместе с генеральной линией (как, впрочем, и все). Он не был серьезным ученым, а лекции читал скорее громко, чем хорошо, при каждом удобном случае цитируя классиков. «Как сказал Маркс и в том числе Энгельс!» — одно из его выражений, подхваченное студентами.

Довольно сильный состав преподавателей истфака тридцатых годов не мог не сказаться на общем уровне обучения, достаточно высоком. В первые годы существования исторического факультета хорошо шла, — по сравнению с нынешним временем, — и работа всяческих кабинетов при кафедрах. Ведали этими кабинетами, как правило, люди, имеющие отношение к истории. Так, заведывавшая кабинетом новой истории Ксения Игнатьевна Раткевич была автором нескольких популярных книжек по истории Великой французской революции. Тогда у нее имелось довольно широкое право покупать для кабинета книги, различные пособия и т.п., и в кабинете скопилось много хорошей справочной литературы, монографий, альбомов, карт, схем и других изданий, так что в нем можно было заниматься, и не только студентам. К.И.Раткевич умерла во время ленинградской блокады. Лаборант кабинета новой истории Маргарита Николаевна Каменская, хотя и не являлась историком, но имела гуманитарное высшее образование и была глубоко интеллигентным человеком, я уже не говорю об ее доброжелательности к людям.

При других кафедрах кабинеты также были небольшими подручными творческими лабораториями, в которых можно было работать и студенту, и преподавателю. Но вернемся к тогдашним профессорам, доцентам.

На кафедре истории СССР заметными фигурами были академик Борис Дмитриевич Греков, профессора Михаил Дмитриевич Приселков, Анатолий Васильевич Предтеченский, Сигизмунд Натанович Валк и другие. Среди студентов вскоре стал пользоваться популярностью молодой Владимир Васильевич Мавродин, правда, уже тогда склонный к конъюнктурным выводам.



Историю СССР после 1917 года читала такая мрачная личность, как Николай Арсеньевич Корнатовский. Не любившие его студенты дали ему прозвище «корнач», звучащее, как «карнач» — караульный начальник.

Борис Дмитриевич Греков, стройный, моложавый, с первого взгляда производил впечатление интеллигентного человека. Это впечатление усиливалось тем, что на различных встречах, юбилеях, если была какая-то концертная программа, он играл на виолончели. Академиком Греков стал в 1934 году, т.е. довольно рано, за свои исследования по истории русского крестьянства. Однако он был не чужд конъюнктуры и чем дальше, тем черта эта становилась заметнее. Скорее именно эта линия его поведения, чем чисто научные достижения, доставили ему высокие посты в Академии наук, сталинские премии и многое другое. Стремление правильнее и побыстрее «откликнуться» привело его однажды к досадному конфузу, что, впрочем, не отразилось на его карьере. Я имею в виду слишком поспешно опубликованные страницы (в книге: Б.Греков и А.Якубовский, «Золотая орда»), на которых начало «татарского ига» на Руси было отнесено на два десятилетия вперед, к 1257 году. Эта новация возникла в связи с тем, что в своей работе «Тайная дипломатия» (она не была издана, а по рукам ходил машинописный экземпляр) Карл Маркс назвал год 1257-й годом установления «монгольского ига». Это противоречило давно установленной исторической дате — 1237-39 годы. Но почему же от этой даты отказался основоположник научного социализма? Быстро возникла «концепция»: Маркс, мол, считал началом «монгольского ига» не завоевание татарами Руси, а время, когда была проведена татарами первая перепись для упорядочения взимания дани. И все это, со ссылкой на Маркса, быстро было введено в книгу для всеобщего сведения. Увы, вскоре выяснилось, что новая дата в рукописи «Тайной дипломатии» была ошибкой машинистки. Скороспелая «концепция» рухнула.

Свои лекции Греков читал без блеска, хотя последующим поколениям студентов, менее избалованным, он нравился.

Крупным ученым (на кафедре истории СССР) был М.Д.Приселков. Незадолго до возобновления своей деятельности на историческом факультете он отбыл несколько лет в лагере (в связи с так называемым «академическим делом»), что, конечно, оставило на нем след.

Великолепным знатоком исторических источников был Сигизмунд Натанович Валк, ученик Лаппо-Данилевского, за приверженность к которому не раз подвергался нареканиям. С.Н.Валк не создан был для чтения лекций в больших аудиториях и даже на семинарских занятиях с десятком-другим студентов его порой трудно было слушать. Слова, которые он произносил негромко и быстро, казалось, частью застревали в его слившихся в какой-то волосяной комок усах и бородке. Знал С.Н.Валк бесконечно много, что часто проявлялось в совершенно неожиданных ситуациях. На его шестидесятилетии в 1947 г. — оно торжественно отмечалось в самой крупной аудитории истфака — пришло множество людей, читались десятки адресов, телеграмм, преподносились подарки... Были дары и от исторического архива, который долгие годы пользовался консультациями юбиляра. Представитель архива передал Валку в дар грамоту польского короля Сигизмунда. Пока звучало приветственное слово, Сигизмунд Натанович поводил по строкам документа носом — он был чрезвычайно близорук — потом попросил слова и под общий смех заявил, что грамота не того короля и не того года... За несколько минут он ее точно атрибуировал.

С.Н.Валк любил музыку, и его можно было встретить в очереди за билетами в филармонию. Он издавна собирал произведения русской живописи, составив весьма ценную коллекцию, которую завещал своей ученице, ухаживавшей в последние годы за ним, одиноким человеком. Погруженный в прошлое, Валк был далек оттого, что у нас называется общественной деятельностью. Но эпоха отразилась и на нем, и трудно сказать, чем движимый, он иногда совершал поступки недостаточно оправданные и продуманные, вернее всего, диктуемые боязнью чего-то — реминисценция сталинского времени. Так, в шестидесятые годы он, например, на ученом совете факультета подал свой голос за исключение молодого талантливого преподавателя и тем самым стал в один ряд с наиболее мрачными фигурами истфаковского ареопага.

К таким относился уже упоминавшийся Николай Арсентьевич Корнатовский. В первые годы он был одним из немногих членов партии на историческом факультете. Читал он, конечно, послеоктябрьскую историю нашей родины, читал скучно, начетнически, с цифровыми подробностями и бесконечными цитатами из классиков марксизма-ленинизма-сталинизма, а в ответах требовал их буквального воспроизведения. Уровень начетнических знаний Корнатовского может характеризовать следующий эпизод. В актовом зале университета должна быть его лекция. Зал полон. Входит Корнатовский, подымается на кафедру, извлекает из портфеля бумаги, конспекты, кладет их перед собой и... на несколько мгновений замирает. Затем обращается к слушателям: «Товарищи! Лекции сегодня не будет. Я по ошибке захватил портфель сына!..»

Но все эти педагогические экзерциции Корнатовского были не столь уж важны. Главное, что Корнатовский энергично боролся за генеральную линию партии, последовательно изменяясь вместе с нею. Своими недоверчивыми, пронзительными глазами он вглядывался в собеседника, как в обвиняемого, и везде искал крамолы. Выступления его были опасны, особенно во второй половине 30-х годов, когда начался «большой террор». Каждая новая кампания выдвигала своим ведущим оратором Корнатовского. Так было и после войны, когда началась борьба с так называемым космополитизмом. Студенты мрачно острили: такого человека надо четвертовать, но так как сделать этого нельзя — у Корнатовского не было одной ноги — то придется его третировать.

Подвиги «корнача» все же не помогли, и в начале 50-х годов, во время пресловутого «лениградского дела», он был арестован и несколько лет провел в лагере, возвратившись оттуда после смерти Сталина. Вернулся ничего не забывшим и ничему не научившимся, разве только в лекциях уже не приводил выдержек из творений «величайшего вождя всех времен и народов».

Владимир Васильевич Мавродин начал свою педагогическую карьеру и научную деятельность молодым человеком. Сфера его ученых интересов — Древняя Русь. Он рано стал доктором наук. Читал он с успехом, и студенты первых лет истфака любили его лекции, особенно первокурсники. Его быстрая речь, правда, порою оснащалась разного рода «красивостями» — следствие недостаточного вкуса. В.В.Мавродин был также плодовитым автором, много писал, большей частью откликаясь на различные юбилейные даты, и чрезвычайно чутко реагировал на конъюнктурные изменения (он был, конечно, не одинок), не боясь противоречить самому себе. Эта сторона его творчества нашла однажды отражение в забавной пародии, поставленной студентами, когда отмечалось тридцатилетие истфака. На сцену выходили варяги — Рюрик, Синеус и Трувор и рассуждали, полные недоумения: «Были мы или не были? Приходили мы на Русь или не приходили?!» Рюрик говорит о призвании варягов, ссылаясь на Мавродина. Синеус отрицает это призвание, ссылаясь на того же автора, который в своем отношении к «норманской теории» колебался в зависимости от соответствующих указаний.

В.В.Мавродин так долго заведывал кафедрой истории СССР и столь долгое время был деканом факультета, что эти его должности стали казаться пожизненными. Непродолжительный перерыв возник во время того же «лениградского дела»; Мавродин тоже пострадал, правда, не очень сурово. Его отставили от всех должностей, и он вынужден был уйти из университета. Некоторое время он читал лекции в Петрозаводске. Были тогда у него неприятности и по партийной линии. Но все это быстро минуло, и после смерти Сталина Мавродин вернулся на факультет и занял свои места на кафедре и в деканате. Он продолжал читать лекции, но читал все хуже и хуже. Сказывался и какой-то дефект речи — он торопился, глотал слова, и слушатели многое не улавливали. Ряд лет продолжалось его процветание, он даже съездил в Соединенные Штаты, но в конце концов был вынужден из деканата уйти, оставшись руководителем кафедры истории СССР, и покинул ее только после тяжелой болезни.

В тридцатые годы на кафедре истории СССР был молодой преподаватель и ученый Николай Иванович Ульянов. Своим внешним обликом он чем-то напоминал Есенина. Открытое лицо, светлые волосы, падающие на лоб, ясные глаза. Сферой его научных интересов была феодальная Русь. Встречая его на факультете или дома на 3-й линии Васильевского острова — я был у него несколько раз — никто не мог предполагать, что ему готовит судьба. Вначале шло обычным для тех лет порядком: его арестовали (тогда это со многими случалось) и он исчез бесследно... Прошло почти три десятилетия, и неожиданно стало известно, что Ульянов жив. Принес эту новость В.В.Мавродин, вернувшись из США, куда он ездил в командировку в Гарвардский университет. Там после одного из докладов к нему подошел немолодой человек, «Не узнаете меня, Владимир Васильевич?» — спросил он и на недоуменный взгляд Мавродина, сказал: «Я — Ульянов»... И рассказал удивительную историю своей жизни.

После ареста он получил — без суда — пять лет лагеря, по тем временам срок ничтожный. Когда началась война, он уже отсидел большую часть срока. Как многие лагерники, — вероятно, подав соответствующее заявление, — был освобожден и отправлен на фронт в штрафной батальон. Его ранило и он попал в плен. Еще до того, как переправили в лагерь для военнопленных, ему удалось бежать. Он прошел пешком всю Украину, стремясь добраться до городка, куда, как он знал, в 1941 году на лето уехали из Ленинграда его жена и ребенок. По дороге его снова схватили, и до конца войны он пробыл в немецком лагере, расположенном на территории Западной Германии. Война закончилась. Началась репатриация. Несмотря на то, что один из советских офицеров, беседовавший с ним, по секрету предостерегал его от возвращения, Ульянов колебался. Как-то, задумавшись, брел он по улице того немецкого городка, откуда должен был быть отправлен на родину. И... лицом к лицу столкнулся со своей женой. Во время войны она была угнана на работу в Германский Рейх и очутилась в том же городе. От нее он узнал, что их ребенок умер, что родители, конечно, погибли в блокированном Ленинграде. Ульянов и его жена остались в Германии. Вскоре они переехали в Алжир, где перебивались случайными заработками; Ульянов даже писал детективные романы для дешевых изданий. Ему удалось связаться с профессором Вернадским, жившим в США и работавшим в Йельском университете. Некоторое время спустя Вернадский вызвал Ульянова, тот уехал в Америку и с тех пор работает в Йельском университете. Узнав о приезде в Гарвард Мавродина, он встретился с ним. В.В.Мавродину интересна была эта встреча, и в то же время он опасался ее, а потому рассказывал о ней с осторожностью и не всем.

Академик Василий Васильевич Струве был полный, с какой-то уменьшавшей рост округлой фигурой, такими же округлыми жестами небольших, коротких ручек и со ставшим привычным обращением: «голубчик». Студенты считали его воплощенной добротой. Ходили рассказы о том, как легко было у него экзаменоваться. «Скажите, голубчик, между кем и кем были греко-персидские войны?! — якобы спрашивает Василий Васильевич. Молчание. «Ну, между гре...» — «ками» заканчивает студент. «И перса...» «ми» заключает экзаменуемый. «Ну, вот видите, голубчик, вы же хорошо знаете».

Конечно, Струве в общем был человеком мягким, отзывчивым и даже, можно сказать, добрым, если... если это только не относилось к той науке, которой он занимается. Здесь он был устрашающе ревнив и способен ко всяким акциям. Он, например, узнав, что С.Я.Лурье, талантливейший ученый-античник, стал заниматься вопросами Древнего Египта, специально просил его не вторгаться в эту область. В.В.Струве долго не давал хода диссертации (о шумерах) молодого талантливого ученого И.М.Дьяконова, задержав почти на пять лет его защиту. На диссертацию И.М.Дьяконова Струве написал огромный отзыв, чуть ли не такого же размера как сама рецензируемая работа. И, по словам Дьяконова, когда все же пришлось допустить диссертацию к защите, В.В.Струве потребовал от него, чтобы в течение пяти лет он не совался в его огород. Существует также рассказ, что, став академиком, Струве сказал: «Больше никому не буду делать гадости».

Но вне сферы своих ученых интересов В.В.Струве был человек благожелательный. Знаю это по собственному опыту: он легко дал мне, арестованному, отличную характеристику и поручительство, когда его об этом попросили. А в то время — 1949-й год — это был не совсем обычный шаг, очень многие опасались подобных действий. Например, Б.Д.Греков не откликнулся на подобную просьбу.

Держась в стороне от излишней общественной активности, В.В.Струве все же внимательно следил за конъюнктурой и, если нужно было, быстро откликался в правильном направлении. Ходил рассказ о том, как 1 августа 1914 года утром из дома на 15-й линии Васильевского острова вышел Вильгельм Вильгельмович Струве, а через несколько часов в дом на 15-й линии вернулся Василий Васильевич Струве.

В своей области, египтологии, В.В.Струве считался крупным ученым. Он всегда очень много работал. Работа была его жизнью, и он страдал, когда обстоятельства отрывали его от стола, что в те годы было частым явлением. Помню, как после очередного собрания (в 1949 году, в разгар борьбы с так называемым космополитизмом), которое происходило в огромном зале бывшего Первого кадетского корпуса (туда влезли все факультеты), мы, возвращаясь, шли по Университетской набережной по направлению к Дворцовому мосту. Несколько раз, обращаясь ко мне, Василий Васильевич, разведя свои ручки, приговаривал: «Вот. голубчик, два часа сотрясали воздух! А работать-то когда, голубчик!?»

Умирал В.В.Струве тяжело, перенес несколько операций, ампутаций, которые ненадолго поддержали его жизнь.

Наиболее талантливым ученым по кафедре истории древнего мира, как я уже упоминал, был, конечно, Соломон Яковлевич Лурье. Человек разносторонний, достигавший успеха во всем за что бы ни брался: он был доктором исторических наук, доктором филологических наук по классической филологии и, наконец, получил ученую степень по математике, которой занялся, когда исторический факультет закрыли и применить свои специальные знания — античность — ему было негде. Соломон Яковлевич прекрасно знал поэзию, особенно А.С.Пушкина, всем интересовался, следил за современными событиями. Любил шутку, не всегда благовоспитанную, розыгрыши, веселясь при этом, как ребенок, сам писал шутливые стихи. Он был неутомимым ходоком. Приезжая куда-нибудь, летом ли, зимой, он обязательно обходил окрестности, делая десятки километров. Его страсть к пешим путешествиям однажды едва не обошлась ему дорого. Соломон Яковлевич отдыхал на Кавказе и, верный себе, отправился в длительное пешее путешествие и, пройдя перевал, вышел к озеру Рица. Вышел с той стороны, с какой обычно никто не появлялся. Район Рицы строго охранялся: на озере была дача Сталина. Для тех, кто жил в те времена, этого упоминания достаточно, чтобы понять обстановку. Помнится, ехали мы из Хосты на Рицу обычным экскурсионным маршрутом. Автобус катил по ухоженной дороге, над которой нависали высокие скалы. Было пустынно, казалось, наш автобус одинок. Но, когда возле небольшого упавшего со скалы камня автобус наш остановился... вдруг около нас появилось два человека в военной форме, в сине-красных фуражках ГПУ. Они возникли, словно мифические спарты из камней, брошенных Кадмом. Стало ясно, что по всей трассе сидят в каких-то укрытиях люди, у которых «половина шапка синий, половина красный». На самом озере Рица, стоило только отойти чуть в сторону от ресторана-гостиницы (почему-то построенных так, что здания загораживали живописный вид, прежде открывавшийся при подъезде к озеру), как невесть откуда вырастала фигура в той же форме: «Гражданин! Дальше нельзя!»

И вот сюда, в сверхохраняемое место, из-за гор вышел Соломон Яковлевич и спокойно стал двигаться дальше. Он появился, так сказать, с тыла, с той трудно проходимой горной стороны, откуда охрана не ждала сюрпризов и, следовательно, ослабила бдительность. Нарушителя, конечно, задержали, правда, не сразу. Охрана была взволнована, ее испугал не столько Лурье, сколько возможные последствия такого упущения, боялись за себя. Словом, еще до подхода к даче Сталина, в сторону которой безмятежно направлялся Соломон Яковлевич, он был схвачен. Кто такой? Откуда? Зачем? Куда?! Везде ведь мерещились заговоры, покушения... Выяснив и, по-видимому, в своих же интересах, не желая раздувать инцидент, отпустили: «Идите, профессор, и больше так не делайте...»

Любовь к пешим странствиям еще раз привела к инциденту, на этот раз менее опасному. Живя на Карельском перешейке (близ Ленинграда) в университетском доме отдыха, Соломон Яковлевич, как всегда, отправился бродить по окрес
Выдающийся русский историк А.Е. Пресняков родился 21 апреля (3 мая) 1870 года в Одессе в семье Евгения Львовича Преснякова, инженера-путейца, члена правлений различных железных дорог, автора статей по экономике путей сообщения. Вскоре после рождения Александра, Евгений Львович становится управляющим Закавказской железной дорогой, и вся семья переезжает в Тифлис. Пресняковы часто переезжали с места на место, при этом они не бедствовали и уделяли серьезное внимание образованию сына. Александр учился неплохо. В 1889 году он окончил гимназию в Тифлисе, а потом поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. История с детства занимала А.Е. Преснякова, поэтому уже в годы обучения в университете он начинает заниматься научной деятельностью.

В университете Александр познакомился и подружился с профессором кафедры русской истории Сергеем Федоровичем Платоновым (1860-1933), под руководством которого он и начал свою научную работу. Совсем еще молодым человеком студент Пресняков писал матери о том, какие перспективы открывает ему университетский диплом и каким ему представляется правильный выбор карьеры. Поражает здравость его оценок – ведь в 1893 году, в год окончания университета, А.Е. Пресняков уже удостоен золотой медали за конкурсное сочинение «Царственная книга, ее состав и происхождение» и оставлен при университете «для подготовки к профессорскому званию»: на два года со стипендией.

Но не только научной работой занимается Пресняков. В его непосредственные планы входит и преподавательская деятельность, прежде всего потому, что учительство – это гарантированный заработок, который поможет создать семью, ведь он всегда разделял науку как служение истине и науку как карьеру. После окончания университета А.Е. Пресняков пишет в одном из писем матери: «…наука, умственные интересы и т.д. – это одно, а ученая карьера – другое, которая сама должна к первому приложиться, а гнуть первое под второе – дело нежелательное. Я не хочу умножать числа quasi-ученых, написавших книгу и читающих лекции, хотя им – по совести – нечего сказать с кафедры». Поэтому после окончания университета Пресняков начинает преподавать русскую историю и историю русского права в различных учебных заведениях Петербурга, в том числе в частных гимназиях Таганцевой и Стоюниной, в Екатерининском сиротском институте, на Педагогических курсах при петербургских женских гимназиях. Когда в 1903 году на базе Высших женских курсов, был основан Женский педагогический институт, А.Е. Пресняков стал одним из его организаторов и ведущих преподавателей. Первым директором института стал учитель А.Е. Преснякова – С.Ф. Платонов.

К этому времени молодой ученый уже обзаводится семьей. Его женой становится Юлия Петровна Кимонт – молодая женщина из традиционной польской семьи, студентка художественно-промышленного Училища барона Штиглица. Личная жизнь А.Е. Преснякова вовсе не складывалась безоблачно. Брак потребовал от него немалых усилий. Родители Юлии Петровны совсем не мечтали видеть в зятьях молодого человека с невнятными для них жизненными перспективами: не помещик, не чиновник, без гарантированного заработка. Положение несколько улучшается в 1907 году, когда А.Е. Пресняков получает должность приват-доцента Петербургского университета и начинает читать там курс лекций по русской истории.

Основными темами научных интересов Преснякова в предреволюционный период были история политических отношений на Руси до XVI века, источниковедческие вопросы летописания XVI в., история общественной мысли XIX века. Он отвергал теорию «родового княжеского владения» в Киевской Руси, полагая, что в основе княжеской собственности лежит «семейное, отчинное право». Разрабатывая историю «княжого права», А.Е. Пресняков считал, что одним из важнейших направлений деятельности древнерусских князей было создание рядом с обычно-правовыми союзами членов племени особого «союза княжой защиты», в который входили и княжеская дружина, и население княжеских сёл. Он также считал, что княжая защита была «общеисторическим явлением у всех европейских народов».

А.Е. Пресняков исследовал процесс централизации в тесной связи со всем комплексом международных отношений Северо-Восточной Руси; он изучил процесс объединения русских земель с позиции внутренней истории не только Московского великого княжества, но и удельных – Тверского, Рязанского и Нижегородского. Он был противником резкого противопоставления истории Киевской и Владимиро-Суздальской Руси, доказывал, что семейно-вотчинные разделы волостей-княжений во Владимиро-Суздальской Руси всегда были лишь продолжением семейно-вотчинных разделов Киевской Руси. Киевскую Русь Пресняков рассматривал как общую основу исторического развития русского и украинского народов. Пресняков был выдающимся археологом и исследователем древнерусских летописей. Результаты его исторических исследований выразились в крупной монографии "Княжое право в Древней Руси: очерки по истории X-XII веков" (1909), которая была его диссертацией на степень магистра русской истории.

Влияние супруги Преснякова, польки по происхождению, приводит к тому, что он начинает изучать польский язык и буквально преклоняться перед польской культурой, что едва не привело к разрыву отношений с С.Ф. Платоновым. Пресняков начинает читать лекции по истории западной Руси и Литовско-Русского государства. Впервые эти лекции были им прочитаны в университете в 1908/09 и 1909/10 годах. В дальнейшем курс истории Литовско-Русского государства повторялся автором еще несколько раз. В основу этого курса легла самостоятельная работа не только над печатными, но и над архивными источниками. А.Е. Пресняков совершил даже специальную научную командировку в Краков для работы в архиве. Особой заслугой автора надо считать выделение вопроса о русских землях в составе Литовско-Русского государства и непосредственное изучение исторических судеб этих земель. В частности Пресняков особо подчеркивает многоплеменной состав великого княжества Литовского и в дальнейшем Речи Посполитой и внутреннюю разобщенность отдельных земель, входивших в их состав, исключавшую возможность их действительного превращения в единое централизованное государство. Под углом зрения феодальной раздробленности дан интересный анализ политического строя Литовско-Русского государства и рассмотрен последовательный ход его истории до Люблинской унии 1569 года.

Тем не менее, преимущественной сферой интересов А.Е. Преснякова была все-таки история Древней Руси. Исследования ученого охватывают множество вопросов – древнейшее расселение восточных славян, отношения Руси и варягов, племенной быт восточных славян и образование городских областей, образование Киевского государства, крещение Руси, общественное положение князя, княжеская администрация и суд в древней Руси, уставное законодательство и многое другое. В результате своих исследований А.Е. Пресняков более полно и достоверно, чем его предшественники, показал политическую сторону объединения земель Северо-Восточной Руси. Но Пресняков не связывал выдвинутую им в противовес государственной школе идею собирания власти князьями с развитием социально-экономических отношений. В сочинении "Московское царство" (1918) Пресняков рассматривал Русское государство XVI-XVII веков в духе государственной школы, как надклассовое, в равной степени закрепостившее все сословия русского общества.

В 1918 году А.Е. Пресняков стал доктором русской истории, защитив диссертацию на тему «Образование Великорусского государства. Очерки по истории XIII-XV столетий» и был избран на должность штатного экстраординарного профессора по кафедре русской истории Петроградского (затем – Ленинградского) университета.

После 1918 года Пресняков продолжал исследования в области истории средневековой Руси, в частности, занимался теоретическими вопросами феодализма в России. Он стал одним из организаторов (в 1921) и директором (с 1922 года) Исторического научно-исследовательского института при Петроградском университете (институт фактически существовал до 1925 года).

После Октябрьской революции А.Е. Пресняков пытается приспособиться к новой действительности, стремится усвоить марксистскую методологию, что, в частности, отразилось в его интересе к социально-экономическим вопросам. Значительное внимание он теперь уделяет вопросам русской истории XIX века, в том числе и революционному движению, пишет работы по теории марксизма. Занявшись изучением восстания декабристов, он к 100-летию восстания издает три обстоятельные научно-исследовательские работы – "Александр Первый" (1924), "Апогей самодержавия. Николай I" (1925) и "14 декабря 1825 года" (1926), создает исторические портреты российских императоров, основанные на архивных источниках.

В 1921 году А.Е. Пресняков был в числе создателей научно-исторического общества "Старый Петербург". Вместе с такими известными русскими учеными как Л.А. Ильин, А.Н. Бенуа, П.П. Вейнер, В.П. Зубов, В.Я. Курбатов, С.Н. Тройницкий, С.Ф. Платонов, А.Ф. Кони, Н.П. Анциферов, И.А. Фомин, А.П. Остроумова-Лебедева он занимался вопросами охраны, изучения и восстановления памятников прошлого, проблемами современного строительства и архитектуры. В 1920-е годы он преподавал историю в Институте Красной профессуры, с 1927 года был профессором этого института. Кроме того, он был профессором Ленинградского Педагогического института им. А.И. Герцена, а также Археологического института (Пресняков был также деканом археографического факультета). В 1920 году А.Е. Пресняков был избран членом-корреспондентом Российской Академии Наук (с 1925 – АН СССР). В 1927-1928 годах был директором Ленинградского отделения Института истории РАНИОН (Российской Ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук).

Пресняков был не только замечательным ученым и педагогом, он был в высшей степени культурным и интеллигентным человеком. При всей напряженности профессиональных и социальных коллизий, будучи утомлен уроками в гимназиях и уроками частными, лекциям и экзаменами, трудами в архивах и работами над статьями, заботами о заработках и быте семьи – он находил время и на то, чтобы заниматься музыкой, литературой. Еще совсем молодым человеком А.Е. Пресняков вошел в кружок Г.В. Форстена, составленный как кружок меломанов, хотя интересы «форстенят» отнюдь не ограничивались музыкой. Вполне обычным времяпрепровождением для круга друзей Александра Евгеньевича было собраться за фортепьяно с клавиром оперы, проиграть ее всю и спеть. Не менее показателен был и сам стиль дружеского общения. В одном из писем А.Е. Пресняков рассказывает, что на днях он где-то задержался, вернулся домой, швейцар сообщил, что его ждут какие-то господа. Это пришли его друзья, которым прислуга сказала, что хозяин скоро вернется. Друзья расположились в гостиной, разложили ноты, открыли крышку рояля... Пришел хозяин, присоединился к ним – и в музицировании они провели время до утра. Так описано домашнее исполнение оперы Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери», клавир которой к тому моменту еще не был напечатали.

Огромное место в жизни А.Е. Преснякова занимает искусство – театры, концерты, выставки. Большое впечатление произвело на него посещение Щукинского собрания, о котором до того он только слышал, но теперь смог приобщиться к Гогену, Матиссу и Моне. Глубокие дружеские отношения связывали Преснякова с людьми разных интересов и профессий – но, прежде всего, это были люди творческие: Сергей Адрианов – историк и журналист, Константин Крафт - художник и скульптор, Иван Лапшин – философ и психолог, Владимир Головань – искусствовед, страстный путешественник и экскурсовод. Общительность, открытость и доброжелательность Александра Евгеньевича проявились и в том, что он был членом разных университетских кружков. Причем, он мог входить в разные кружки и учиться одновременно у разных учителей, не создавая при этом конфликтных ситуаций.

А.Е. Пресняков был человеком сердечным и отзывчивым. Он любил и жалел художника Г.М. Манизера, овдовевшего после трагической гибели на пожаре его жены и маленького сына Гвидо – крестника Преснякова. Когда Г.М. Манизер болел, А.Е. Пресняков ухаживал за ним как за самым близким родственником, всячески помогал его многодетной семье. То же самое можно сказать и о профессоре университета И.М. Гревсе, которому Пресняков также много помогал. В доме у Преснякова постоянно кто-то жил, гостил, ночевал… Он то и дело решал чьи-то проблемы. Что уж говорить о привязанности А.Е. Преснякова к собственной семье и детям! Без всяких сомнений, он был любящим сыном, преданным мужем и кормильцем большой семьи. Сильное впечатление производит сдержанная печаль, с которой он описывает в дневнике короткую болезнь и смерть своего первенца Путика. О глубине отношений Александра Евгеньевича с женой свидетельствует множество сохранившихся писем к ней, где и через много лет Пресняков не устает повторять, что жизнь его держится на чувстве ее постоянного присутствия в его душе.

Выдающийся русский историк, А.Е. Пресняков стал подлинным ученым, не оставив педагогической деятельности, до конца своих дней читая лекции, воспитав многих учеников, среди которых наиболее известны Б.А. Романов и С.Н. Чернов. Являясь не только исследователем, но и выдающимся педагогом, А.Е. Пресняков с необыкновенной точностью и доходчивостью изложил один из сложнейших периодов в русской истории, который вызывает значительные сложности при его изучении. Лекции А.Е. Преснякова, изданные впервые в 1938-1939 годах, были предназначены не только для студентов и школьников, но и для всех любителей русской истории. Его труды издавались и после его смерти (в последний раз в 1993-1998 годах, письма изданы в 2005 году), были переведены на иностранные языки.

Выдающийся представитель петербургской школы историков, член-корреспондент Академии Наук СССР, профессор А.Е. Пресняков в последний год жизни тяжело болел, но не думал о смерти и продолжал работать, живя по пословице "умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего". Он лечился в Париже, но, вернувшись в Ленинград, скончался в страшных мучениях в Мечниковской больнице. Это произошло 30 сентября 1929 года в Ленинграде. Умер он, что называется, «своей смертью» - от рака языка. Некролог Преснякову успел написать его учитель С.Ф. Платонов, который уже 25 января 1930 года был арестован по сфабрикованному ОГПУ «Академическому делу». В числе 85 арестованных по этому делу были многие коллеги А.Е. Преснякова, элита историков Москвы, Ленинграда и других городов. Шестерых ученых приговорили к расстрелу, еще двое умерли в ссылке, в том числе и С.Ф. Платонов (он был сослан в Самару, где умер в 1933 году от сердечной недостаточности).

А.Е. Пресняков был похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. Архитектурное надгробие с барельефом ученого, установленное в 1931 году, выполнил его друг, скульптор М.Г. Манизер. В том же 1931 году библиотека А.Е. Преснякова была продана Колумбийскому университету в США.



Надгробие входит в Перечень объектов исторического и культурного наследия федерального (общероссийского) значения, находящихся в г.Санкт-Петербурге
(утв. постановлением Правительства РФ от 10 июля 2001 г. N 527)


Источник: http://funeral-spb.ru/necropols/nikolskoe/presnyakov/


Ракитин С.А. Об изучении творческого наследия А.Е. Преснякова в школе // Фестиваль педагогических идей. http://festival.1september.ru/articles/532592/
«Петр Андреевич Зайончковский (1904 – 1983), известный российский историк – замечательный мастер, всю жизнь проработавший «у верстака» (выражение А.Я.Гуревича) исследования отечественной истории, величайший знаток архивов, преклонявшийся перед историческим фактом, талантливый педагог. Может быть, именно это преклонение перед точным фактом как основой исторического знания влекло его к работе в архивах, и это было, думается, главным его увлечением и главным делом. Недаром же известно, что у него был такой обычай: в день своего рождения он непременно посещал архив».

«Петр Андреевич Зайончковский с почтением относился к своей родословной – предки его, члены дворянского рода Смоленской губернии, состояли в родстве с родом Нахимовых. Его отец был военным врачом, а брат отца находился на государственной службе - был сенатором, товарищем обер-прокурора Святейшего Синода.

Петр Андреевич учился в Московском, а затем – в Киевском кадетском корпусе, окончил его в 1919 г., а завершить систематическое образование в советской России долго не мог – мешало дворянское происхождение. Пошел работать – пожарным, служащим на железной дороге, рабочим на машиностроительном заводе в Москве. Здесь он вступил в партию, что облегчило ему дальнейший путь. Ему удалось экстерном окончить ИФЛИ (Институт истории, философии и литературы) по историческому отделению и еще до войны защитить кандидатскую диссертацию. Тогда же он начал преподавательскую работу в Московском областном педагогическом институте.

Когда грянула война, пошел в армию добровольцем, хотя как кандидат наук был освобожден от призыва. Знание немецкого языка определило его направление в часть, занимавшуюся радиопропагандой в войсках противника на разных фронтах — под Сталинградом, на Курской дуге, в Правобережной Украине. В 1944 г был тяжело контужен и демобилизован в звании гвардии майора».

Светлана Оболенская - " Петр Андреевич Зайончковский"

http://www.wplanet.ru/index.php?show=text&id=14241



"В своих работах Зайончковский строго придерживался непреложного правила — уважения к факту. Бережное отношение к историческому факту являлось его символом веры и сознательно противопоставлялось идеологизации и партийному диктату в исторической науке, что само по себе уже свидетельствовало о принципиальности учёного. Не случайно параллельно с монографиями П. А. Зайончковский занимался публикацией источников, не случайно его книги всегда содержат библиографию, указатели, приложения из таблиц или документов. Точность и богатство фактического материала обеспечивают долговечность его исследований, о чём он всегда заботился".

Захарова Л.Г. П.А. Зайончковский (1904—1983).

http://tnv-vrn36.narod2.ru/istoriografiya/istoriki/zaionchkovskii_pa/



"П.А. любил приводить следующий пример. 28 февраля 1881 года, накануне своей гибели от народовольческой бомбы, император Александр II делает последнюю запись в дневнике – по своей привычке капитально сокращая слова: «Завт. У К. с дет.». П.А. пояснил нам, что, учитывая недавнюю (тайную) женитьбу государя на княгине Е.М. Юрьевской (он так и произносил: «государь» – обыденно, без каких-либо идейно-фонетических коннотаций, что было довольно непривычно для нашего комсомольского слуха), а также неосведомленность нации о факте существования детей от этого брака, он поначалу расшифровал эту фразу так: «Зав<тра> У К<аз> о дет<ях>». То есть как прямое указание на некий неизвестный доселе законодательный акт, который должен был воспоследовать «завтра», 1 марта. В общем политическом контексте (пик национального кризиса, подготовка «конституции» Лорис-Меликова и т.д.) такое прочтение было вполне логично и допустимо. Можно было гордиться открытием".

"Тут П.А. выдерживал паузу, носившую сугубо педагогический характер. Далее следовало резюме, сводящееся к тому, что историк не должен становиться жертвой собственных аберраций. Его дело – критически осмысливать текст и не пытаться вложить в него вероятный или желаемый смысл. Ибо при более пристальном изучении указанной дневниковой записи она читается совсем по-иному. А именно: «Завт<ракал> У К<ати> с дет<ьми>». Иначе – у той же Екатерины Михайловны Юрьевской вместе с их общими потомками, ради которых якобы затевался гипотетический указ.

Мне хорошо запомнилась эта славная притча. Сколько раз, просиживая над документом и пытаясь осилить неудобочитаемый почерк тех или иных выдающихся лиц (например, А.Н. Майкова, И.С. Аксакова и др.), я удерживал себя от счастливой догадки, чудесным образом проясняющей смысл, и еще раз наводил архивную лупу на завитушки и росчерки пера. Возможно, так удалось избежать не одного «поручика Киже».

Волгин И.Л. Нас учили плавать, бросая в воду // П.А. Зайончковский. Сборник статей и воспоминаний к столетию историка. М.: РОССПЭН, 2008. С. 132–135.

Электронная версия: http://www.volgin.ru/dostoev/1388.html

[/font]

[font="Calibri"]П.А. Зайончковский. Биографическая справка: http://www.prlib.ru/History/Pages/Item.aspx?itemid=253
footer logo © Образ–Центр, 2017. 12+